— Встречающей парой по новому расписанию заступаем мы с «Расторопным», — сказал Огарёв, складывая приказ. — Квадрат — по схеме, время — с пяти утра. Андрей Николаевич, вы у нас глазастый и невыспавшийся, стало быть, как всегда. Прошу на мостик к четырём.

— Есть к четырём.

Огарёв ушёл распоряжаться. А я остался на юте и смотрел, как в густеющих сумерках вытягиваются к выходу два низких силуэта — первым «Решительный» под брейд-вымпелом Боссе, за ним «Стерегущий», — как прошли они створ, как растворились в сером.

С «Решительного», проходя, нам отмахали ручным семафором: «до встречи». Обычная меж миноносцами вежливость; сигнальщик ихний и не знал, как читалось это на нашем мостике этой ночью. До встречи. Так точно, братцы. В том и замысел.

На «Стерегущем» уходили в ночь лейтенант Сергеев, ещё один лейтенант, мичман, инженер-механик и сорок восемь нижних чинов, из которых я знал по именам четверых — тех, чьи фамилии в моих книгах стояли в самом коротком на свете списке: «спасены японцами». Остальных списков история не оставила — только братскую цифру.

Сергеева я знал и лично — шапочно, по отрядным делам: серьёзный, исполнительный, в командирах без году месяц, с того же января, что и вся эта война. Третьего дня мы курили рядом на стенке, и он расспрашивал про брандерную ночь — дельно, по-штурмански, про пеленги и дистанции. Я отвечал и не знал, куда девать глаза. Есть особый род мерзости в том, чтобы смотреть на живого человека через его некролог; за зиму я научился с этим жить, но привыкнуть не привык и надеялся не привыкнуть никогда.

Я стоял и провожал их, как не провожал ещё никого в обеих жизнях: с ненавистью к собственному знанию и с холодным, выверенным за зиму расчётом против него. Расписание встречи подписано командующим. Квадрат выбран по моей схеме, мористее точки рассвета, со стороны солнца. Пары заступают с пяти. Всё, что могла сделать арифметика, было сделано; остальное предстояло делать железу и людям, и я был теперь, слава богу, не пророком при этой истории — я был железом и людьми.

В четыре утра я поднялся на мостик. Ночь стояла серая, мглистая, с зыбью от зюйда.

«Сторожевой» и «Расторопный» снялись тихо, без огней, и легли на курс к своему квадрату. Машина стучала ровно. Михеев принёс чай и не ушёл — встал у обвеса, рядом, молча: его барометр показывал бурю. Жилин на крыле уже врос в свой сектор. Дитерихс доложил с юта о готовности аппаратов голосом человека, который этой ночью не намерен промахиваться. Я проверил всё, что проверялось, — связь с «Расторопным», ракеты, прогретые орудия, — и встал к биноклю.