— Нет, — я покачал головой. — Я тебя не прощаю.

— Жаль, — проговорил Палыч, и в его голосе в этот раз не было ни злости, ни издёвки, только какая-то тихая обречённость.

— Что — жаль? — насторожился я. — Что это значит? Говори!

— То, что тебе пока рано сюда, — неожиданно ответил он. — Ведь ты меня ещё не простил.

Я хотел что-то возразить, но не успел. Палыч вдруг весь напружинился и резко толкнул меня в грудь. Движение было настолько быстрым и неожиданным, что я даже не смог среагировать — лишь попытался поднять руки, но толчок оказался слишком сильным.

Я потерял равновесие, завалился на спину. Полетел вниз.

И сразу понял — я безвозвратно проваливаюсь в тот самый тоннель, из которого недавно еле выбрался. Из которого меня, лишеннного последних сил, вытянула рука Палыча.

Теперь же он сам столкнул меня туда.

Я ухнул вниз. Долго ли падал — не знаю. Высоко ли было — тоже не скажу. Но всё произошло быстро, слишком быстро. Мелькнула чернота, закружился туман, и вдруг я с размаху ударился о что-то холодное и твердое.

Тело отозвалось тупой болью, а через миг я почувствовал жгучее тепло. Нет, не тепло — это был огонь. Огонь у моих ног. Адское пламя, оно охватило подошвы, обожгло кожу, поползло выше.

— Вот ты сука, Палыч… — пронеслось в голове. — Столкнул меня в преисподнюю.

Я открыл глаза, повернул голову — и понял, что это вовсе не преисподняя, не ад, а что-то куда страшнее и реальнее. Я лежал на бетонном полу, чувствовал холод и сырость сквозь одежду. Надо мной тянулся, будто бесконечный, высокий потолок с железными балками, сбоку же вырастали стены из серого бетона.

И в центре — огромная печь. Шипит пламенем из множества горелок. Ноги печёт. Достает жар до меня. Вот почему я подумал, что очутился в аду.

Возле печи управлялся здоровенный детина в замасленном фартуке, рукава рубахи закатаны по локоть. Массивные руки, будто из камня, ловко двигали металлический стол на полозьях, как игрушку. Он был равнодушен, лицо его ничего не выражало. Только тупая сосредоточенность на движениях, как у мясника за разделкой туш.

Я попытался осмотреться, насколько это было возможно, но тело почти не слушалось. И вот голову удалось повернуть, и тут же понял, что не один. В стороне, в луже собственной крови, распластался участковый. Чуть дальше, с лицом белым как мел, неподвижно лежал Мордюков. «Я умер?» — мелькнула мысль. — «Как и они?»

Но нет. Я жив. Я чувствую, как горят мои ноги от этого адского пекла, от жара, что шёл из раскрытой пасти печи. Я чувствую запах чего-то паленого.

Я в подземной лаборатории Инженера.