— Придуррррок, — прорычал я в морду еноту, констатируя действительность.
— Я-а-а-а…. — свёл глазёнки парень и… обоссался.
И вонюче так! Аж Потап высказал своё охрененно важное мнение: «Не жри это. Противно. И я — спать».
— Не стоит, Карий, Зорга, — сообщил я подельникам, отвернув морду и стараясь держать зассанца на отлёте.
Хотя в данном случае, учитывая природу териантропа, может, обоссался он по чисто оборотническим причинам. Типа естественная реакция на смертельную опасность, чтоб не сожрали. Впрочем, и пофиг.
— Я — победил. И убивать вас, каналий, не собираюсь, — произнёс я в сторону, чтобы поменьше вдыхать «ароматы» удерживаемого. — Но ты, — для убедительности потряс я зассанцем, — мне сейчас раскажешь, с какого лешего вы врали, что я что-то там позорю.
И отпустил енота, отступив подальше. Тот лапками по себе постучал, убедился, что жив, и начал тарахтеть. А я через минуту хотел побиться головой о дерево. Своей — вряд ли, но чьей-то очень хотелось…
Так вот, выяснилось, что в круге «молодёжи Собрания», владеющих «третьего этажа», со следующего дня после охоты, ходит «очень тайный» но практически всеизвестный слух. Что Потапыч — не только видом и вообще охренительный тип. А ещё… злостный насильник дев-владеющих.
Вообще с сексуальным и не очень насилием было сложно. Но общий «код» подразумевал, что в результате поединка, как в своё время предлагал Потап, «трахнуть, обоссать, съесть» — вариант нормы. Во власти победителя, скажем так. От родственников трахнутого, обоссаного и сожранного претензии были (и то не всегда), но в целом — нормальное поведение.
При этом, насилие вне поединка (естественно, по отношению к владеющим) считалось делом мерзким, неблагородным. И за такие вещи били как бы всей толпой, как и вправду «позорящего». Как по мне — культурологический выверт с довольно шаткими обоснованиями, но сообществом владетелей он воспринимался как норма.
Вдобавок, нашлись свидетели(!) как йопырь-террорист Потапыч, оттащил прекрасную дщерь рода Капрос в лесок, где надругался столь жёстоко, что девица в слезах и бегом покинула место надругивания. Не принял её поражение, а теперь глумится по-садистски над красавицей… Более того, его злостность простирается до таких низин, что он надругался над владетельной девицей в том же лесу до потери сознания. И, гнусно и похотливо скалясь, оттащил бездыханное тело с одеждой в беспорядке лекарям. Несомненно, для того, чтобы они излечили его жертву, дабы он мог и дальше тешить свои порочные наклонности…
— А я и не знал и не слыша-а-ал… — почти обиженно прочирикал Зорга. — Михайло, я бы сказал, да и за честь твою…