Линию я размечал сам, с Белецким, засветло, лёжа на обратном скате с трубой, и вёл её не к германской проволоке, а левее — так, чтобы всякий, кто продолжит её глазом, упёрся в сухую лощину. Ни один разумный человек не стал бы готовить там атаку: она простреливалась с двух сторон и в дождь превращалась в ручей.

Белецкий записал направление, повторил его вслух и упёрся в одно:

— А колышки ставить белые?

— Белые, — сказал я.

— Так их же увидят.

— Увидят, — сказал я. — Мы для того их и ставим.

Он подумал, дописал и больше не переспрашивал. С этого часа вся его работа шла на ложном ходу.

Ночь на третье была ясная, с почти полной луной, и в такую ночь летучая сапа ставится как по нитке.

Люди встали по белым колышкам, каждый поставил перед собой тур и начал засыпать. К полуночи по линии тянулся низкий ряд земляных бочек; ближе к утру между ними вырос ход в полный рост. Землю несли назад, валили на бруствер, и бруствер был единственной вещью на поле, которую мы не прятали.

Германец пустил несколько ракет одну за другой. Мы легли; он не выстрелил.

Он смотрел и считал.

Настоящий ход за ночь продвинулся втрое меньше. О нём знали только работавшие в траншее, Корнев, Ковтун и Дёгтев. Последний мерил обе работы одной верёвкой с узлами и записывал в два столбца.

К рассвету ложный ход лёг на поле белой строкой.

Настоящий с германской стороны выглядел ровно так же, как позавчера. С германской стороны его не было.

Утром германец начал.

За утро он положил в ложный ход больше четырёх десятков снарядов — точно, без спешки.

Никого при этом не убил.

До света я вывел людей, оставив наблюдателей далеко на флангах. Всё, что германец разбил в это утро, стоило нам восьми корзин и одного дня бабьей работы в местечке.

Четыре десятка снарядов за восемь корзин.

Я вписал это в книжку и подчеркнул. За всю зиму мне ни разу не пришло в голову, что противника можно заставить платить за то, чего нет.

К полудню он перенёс огонь вправо, туда, куда ход должен был дойти к вечеру, и ещё долго бил по пустому полю. Было даже обидно: он считал мою работу лучше, чем она шла.

Ночью он приходил смотреть.

Шадрин показал мне утром следы у крайнего тура. Двое. Сапоги обмотаны тряпьём, чтоб не звенели подковки. Лежали долго. Ушли не тем путём, каким пришли.

— Считали корзины, — сказал Шадрин. — Вот тут пальцем в землю тыкал, когда сбивался.

Настоящий ход рос иначе, и рос он не одной сапой.

Способ был не мой и не новый. По ночам вперёд выбрасывают малый окоп на десяток человек, вроде сторожевого поста, обносят его рогатками с колючей проволокой, а в следующие ночи соединяют его назад ходом сообщения и развивают в плацдарм. Так на этом фронте делали всю весну и по всей полосе, и Корнев ещё в апреле возил меня смотреть два таких плацдарма у соседей.