Кухня стояла в полутора верстах, в мёртвой лощине за нашим бруствером, и горячее в ход подавали дважды в сутки, в бачках, обёрнутых мешковиной, — и подавали его вовремя все пять ночей, чего у меня не бывало ни на одном участке этой войны. Кто это устроил, я не спрашивал. Хозяйственной командой ведал Еремеев, и Еремеев со мною не разговаривал.

Пятого пришла почта, и мне подали открытку с отметкой полевой почты и с новым штемпелем — лазарет, который до апреля стоял в двухстах верстах отсюда, теперь стоял в сорока. Их разворачивали ближе, потому что перед делом всегда разворачивают ближе, и это была первая бумага за всю весну, из которой я узнал о сроке больше, чем мне сказали.

Я убрал открытку и вернулся к промеру.

Сорока ходил при подноске старшим и четвёртую ночь подряд повторял одно и то же:

— На обратном не гуртуйся. Порожнему торопиться некуда, а гуртом идти незачем.

Его слушали. И всё равно на обратном пути люди сбивались вместе, потому что порожнему темно и одиноко, а вдвоём не так.

В ночь на шестое они пришли.

Не в голову сапы.

Голову мы держали крепко. Там стоял щит. За щитом двое с гранатами. За поворотом отделение.

Они ударили в тыл работы.

По подносчикам, и по порожним.

Порожние шли назад гуртом, как всегда: тринадцать человек с пустыми мешками.

Между старым бруствером и первым коленом есть тридцать шагов, где ход ещё мелкий. По грудь.

Там они и ждали.

Их было около полутора десятков. Полковая разведочная партия. Обычная.

Ножи. Гранаты в мешках через плечо. Ни лестниц, ни криков.

Пришли они не от своей проволоки. Пришли слева, вдоль нашей же линии.

Там сухая канава. По ней и шли.

Канаву эту я знал. Мы по ней сами ходили в апреле.

Часовой на левом фланге их слышал. Он решил, что это подноска.

Подноска и должна была там идти. По расписанию.

Первую гранату кинули не в людей.

Кинули вперёд, за них. Чтоб головные повернули назад.

Головные повернули.

И пошли на вторую.

Дальше всё было очень быстро.

Первым лёг Дорошенко. Головной.

Он и повернул назад. Он же и принял вторую.

Дальше пошли по ходу. Сверху, вдоль.

Гранату вниз. Шаг. Ещё гранату.

В мелком колене от гранаты не уйти. Стенка по грудь. Пригнуться некуда.

Двое пошли навстречу: Малявин и ещё один.

Малявин успел кинуть свою.

Она разорвалась совсем рядом. Своих не задело.

Их — тоже.

Уцелевшие рассказывали одно и то же и одними словами. Сверху и справа. Очень быстро. Ни один не крикнул.

Ковтун был рядом, в перекидной, при своей раме.

Он услышал разрыв.

И не побежал на шум.

Он крикнул своё.

— Садится!

Стенка стояла. Но слово было своё, и слово было одно.