Знали четверо. Я, Михеев, Дёгтев и Туров.
Пятый знал их лучше всех и лежал в отдельной могиле. Он знал, что между партией и пустыми руками бывает не три минуты, а сколько придётся.
Остальные знали прежние пункты — той наукой, за которую заплатили ногой Гнездилова, а теперь правым коленом германского узла.
Четыре новых пункта надо было вбить в людей, а на это оставалось две недели.
Вбивают ногами и руками, ночами и повторением, и на всякий пункт нужно столько ночей, сколько нужно, а не столько, сколько осталось.
За две недели я в жизни своей не вбил в людей ни одного пункта.
Глава 19 Двадцать листов
Десятого числа не случилось ничего.
Это и было первое, что меня насторожило.
Десятое стояло сроком окончательной готовности по фронту, и я знал это со второго мая: мне сказали в лицо и велели твёрдо помнить. Я ждал десятого так, как ждут числа, за которым что-нибудь да следует.
Но в этот раз не последовало ничего.
Никто никуда не пошёл. Никого не подняли. Артиллерия не переменила расписания. Соседи слева как возили лес, так и возили.
Я объехал в этот день оба плацдарма и передовую траншею и всюду искал признак. Признака не было.
Хлеб стоял. Кухни ходили в свой час. Наблюдатель на вышке записывал в журнал одно и то же.
К вечеру я заметил за собой: жду выстрела. Любого.
Выстрела не было тоже. Я ощущал себя странно, будто этот выстрел напоминал кто я есть, а сейчас я слоняюсь занятый видимостью работы, но выбора не было.
Зато со всех начали спрашивать числа.
Одиннадцатого утром посыльный привёз бумагу от Арсеньева, длиннее обыкновенного.
Требовалось не новое донесение, а разбор работы восьмого числа: с чего начали, что и на какой минуте не сошлось, чем заплатили и что переменили.
Внизу стояло: «К четырнадцатому. Двадцати листов довольно. Печатать не надо, разошлём в списках».
Двадцать листов — это много.
Я сел за них в тот же час.
Вскоре я встал.
Писать было нечего.
Ни одного нужного для этих листов числа у меня не было.
Промер хода, глубины, длины колен, расстояния от плацдарма — всё это лежало у Дёгтева, в его столбцах, и лежало вернее, чем в моей голове.
Счёт людей по дням, наряды, кто где стоял, разница между списочным и рабочим — у Михеева, в клеёнчатой.
Расход ленты по ночам, часы очередей, время переноса машины — у Зотова. Он записывал это огрызком на обороте старых расписаний и никому никогда не показывал.
Грунт, рамы, вынос земли, темпы по сухому и по мокрому — у Корнева, и половина этого была не про меня, а про его сапёров.
Гранаты, ящики, минуты подноски — у Сороки в голове и на четырёх бумажках, засунутых за подкладку фуражки.