Минуты боя в узле были у Турова. Часов у него не было, но на шестую и девятую минуты он ответил без запинки.

— По гранатам, — сказал он. — Кидаешь и считаешь. Больше там считать нечего.

А главное число, то, ради которого всё это и писалось, стояло в книжке в коленкоре, лежавшей у меня в столе, и записано оно было рукою человека, которого схоронили за лощиной у крайних хат.

Я собрал их всех к вечеру и сказал, что нужно.

Разговор вышел короткий и неприятный.

Они не поняли, зачем это.

— Так ведь уже донесли, — сказал Михеев.

— Донесли. Теперь надо разобрать.

— Кому?

— Соседям.

Он послюнявил карандаш и больше не спрашивал.

Дёгтев принёс свой лист сразу, весь, и подал углом вперёд.

Михеев принёс книжку и не отдал, а сел рядом и стал диктовать.

Зотов принёс расписания с оборотами и положил на стол, придавив ладонью.

— Тут неаккуратно, ваше благородие.

— Числа верные?

— Числа верные. Почерк худой.

— Почерк не в счёт.

Сорока свои четыре бумажки вынул из-под подкладки, разгладил на колене и сказал, что на них жир.

Жир на них и был.

К полуночи у меня на столе лежали чужие книжки, засаленные бумажки Сороки, промер Дёгтева и моя полевая книжка, в которой из всего нужного стояло только четыре пункта.

Книжку в коленкоре я взял последней.

Она лежала в столе с девятого.

Я открыл её не сразу и открыл не на последней странице, а с начала.

Он записывал всё. Приказы, числа, свои вопросы, ответы на них.

Восьмого февраля: «Прибыл. Учит унтер-офицер. Срамно. Записал».

Двадцатого марта: «Условие вместо свистка. Повторить вслух и заставить повторить за собой».

Второго мая: «Замена принимает без приказа. Назвать нынче же».

И последняя, седьмого: «Первая подноска — шестая минута. Между нами и пустыми руками три минуты, они наши».

Из этого следовало собрать двадцать листов.

Двенадцатого приехали учиться.

Арсеньев разослал извещение по корпусам, и прислали не лучших и не худших, а тех, кого можно было без большого ущерба оторвать на два дня.

Девятнадцать человек от двух корпусов: несколько офицеров, остальные унтер-офицеры.

Один из капитанов был старше меня по выпуску.

Я поздоровался, назвал порядок дня и отошёл в сторону, и в сторону эту я отошёл нарочно, потому что учить их я не собирался.

Учили другие.

Зотов взял машины и фланги. Он поставил приезжих у своей позиции и говорил о том, чего в двадцати листах не будет: как выбирать место по тому, откуда тебя увидят раньше; сколько ленты стоит очередь по пустому; и что чужую машину уже перенесли, а ты ещё полминуты бьёшь в землю.

Он говорил, перекладывая соломинку из угла в угол, и на середине его перебил тот самый капитан: