Он не прибавил ни слова и уехал.

Не всё в этот день шло гладко.

Штабс-капитан из второго корпуса, немолодой и воевавший с четырнадцатого года, сказал Дёгтеву, что мерить верёвкой с узлами их учили ещё в училище и за этим ездить незачем.

Дёгтев поглядел ему в переносицу и согласился.

— Учили, ваше благородие. Только мерить и записывать — разное. Вы промер за март покажете?

Промера за март штабс-капитан не показал: его не было.

Он не обиделся и после сам подсел к Дёгтеву и просидел с ним до обеда.

А один из приезжих унтеров поправил Лыкова, и поправил верно: у них в полку запасного номера ставили не третьим, а вторым, и Лыков, подумав, сказал, что вторым лучше, и что он это перенесёт.

Я стоял поодаль и слушал, как мою часть учат чужие.

Тринадцатого я переписывал листы набело и на четвёртом листе остановился.

Шапка была написана по форме, как пишется всякая такая бумага, и в шапке этой стояло: «Разбор опытной работы, произведённой в ночь на 8 мая с.г. Составил начальник особой команды капитан Северцев».

Составил.

Я перечитал это слово несколько раз, и оно с каждым разом делалось всё менее верным.

Из двадцати листов моими были четыре пункта и общий вывод. Остальное составляли промеры Дёгтева, счёт Михеева, записи Зотова, минуты Турова, бумажки Сороки и грунт Корнева.

И одно число, самое дорогое во всей бумаге, было записано рукою убитого.

В феврале на моей работе стояла чужая подпись, и я долго носил это в себе. Теперь под чужой работой стояла моя — без умысла, просто потому, что бумага так устроена: подаёт начальник, стало быть, он и составил. Убирать фамилию из шапки было нельзя, оставлять одну — значило солгать о большей части разбора.

Я попробовал вписать фамилии внизу первого листа, но такая строка читалась либо как представление к награде, либо как отговорка: если что не так, мерил не я.

Я просидел над этим до ночи, перебрав несколько способов. Каждый выходил либо нарушением формы, либо кокетством. Наконец нашлось единственное место, где бумага не сопротивлялась, а работала сама на себя.

Не в шапке.

В графах.

Я переделал все листы на две колонки: слева число, справа — кем, когда и чем измерено. Не просто «подноска одиннадцать минут», а «подноска одиннадцать минут, из них три с половиной — два залегания под огнём; счёт по часам, Сорока и Туров».

Разница была не только во вежливости и справедливости. Число без имени можно принять или не принять; число с именем и способом можно проверить — взять такую же верёвку, промерить свой ход и увидеть, сходится ли. Именно этого я хотел добиться строкой о поправке для всего фронта и не понял тогда, что нужна не строка в выводе, а сама форма листов.