Двое суток полной тишины на участке, где за месяц не выдалось ни единого тихого часа.

В журнале Зотова за трое суток стояло четыре строки: два пулемётных выстрела по траншее и два ружейных по наблюдателю. Прежде он заполнял десятки строк в день.

— Стреляют для порядку, — сказал он. — Чтоб не думали, что их там нету.

Наблюдатель на вышке доложил другое, и доложил не про огонь, а про движение: третью ночь подряд у них идёт подвоз. Не по дороге — дорога у них под нашим огнём, — а по низине, в обход, повозками, и повозки идут гружёные вперёд и порожние назад, и идёт это ночью, от полуночи до третьего часа.

Те самые часы, в которые он не стрелял и в которые мы копали.

Пленного, взятого восьмого, я велел спросить заново о мелочах: кто ходит за водой, когда меняются и кормят ли горячим.

Из ответов вышло, что горячим у них перестали кормить пятого. Кухни отвели назад.

Кухни отводят назад по двум причинам. Либо позицию оставляют. Либо на позицию приходят другие люди, у которых свои кухни.

Оставлять позицию они не собирались: за второй линией всю неделю шла свежая работа.

Стало быть, другие люди.

Пленный прибавил, что перед нашим делом приезжали незнакомые ему офицеры. Смотрели они не окопы, а поле перед ними, и один лежал с трубой в том самом месте, откуда был виден наш ложный ход.

Ложный ход у нас с восьмого стоял брошенным, как есть, и бруствер его белел на всю длину.

Они его смотрели.

Я велел записать это отдельно и подать в штаб корпуса тем же вечером, а Шадрину — с завтрашней ночи лежать не на гребне, а левее, у самой низины, и считать повозки.

Я велел Дёгтеву снять промер со всего, что за неделю переменилось в их линии, а Зотову — записывать всякий их выстрел с часом и местом, даже если выстрел будет один за сутки.

Потом сел и сосчитал, чего у меня нет.

Не хватало сапёров. Не было второй линии за плацдармом и проверенного второго часа. Не было и большей части прежней цепи подносчиков.

И есть двое суток тишины там, где её не было ни разу.

Тишина эта стоила дороже всего прочего, и стои́ла она ровно столько, сколько стоит чужое молчание, когда ты только что четыре дня подряд рассказывал по бумаге, как именно ты работаешь.

А поздно вечером пришла первая бумага в ответ на двадцать листов, и пришла она не из штаба.

Писал тот самый штабс-капитан из соседнего корпуса, который говорил, что верёвке с узлами их учили ещё в училище. Он промерил свой ход и прислал число.

У него подноска шла почти втрое дольше плаца: открытое место простреливалось с двух флангов, и людям приходилось ложиться трижды.