Котелок отобрали. Пряжку обмотали тряпицей. Подковки выдрали клещами тут же, у кухни.

Клещи подал человек из хозяйственной части и подал их молча, положив на бревно, и я взял их с бревна, а не из рук: из рук он бы не дал.

Туров, увидев список, сказал прямо и при всех:

— Вы сами в списке.

— Сам.

— Восьмого вы в ход не пошли, и это было записано в порядок.

— Восьмого я остался на плацдарме, потому что оттуда видел всё. Нынче видеть не будет никто. Если за второй линией придётся решать, идти дальше или ворочаться, решать надо там — тому, кто имеет право не вернуться с бумагой.

Туров подумал и достал книжку.

— Тогда я запишу так: начальник идёт, когда решение нельзя передать.

— Запишите.

Заменой за себя я снова назвал Турова и приказал в случае чего вести часть по четырём новым пунктам.

У самой проволоки я объявил четыре запрета.

Не стрелять ни при каких обстоятельствах. Ни одному человеку, ни в одном положении, даже если бьют в упор. Один выстрел в их тылу — и мы будем идти обратно через три линии, которые все будут стоять.

Не брать человека, если можно взять бумагу. Бумага не хрипит, не спотыкается и не садится на землю.

Обратно не тем путём, каким шли.

И четвёртое, которое я сказал последним и медленно: если возьмём бумагу и на обратном нас увидят — бумагу несёт не тот, кто дерётся. Бумагу несёт задний, и задний уходит один.

Михеев записал двенадцать фамилий в свою клеёнчатую и отметил час выхода.

— Обратно во сколько отмечать?

— К половине пятого.

— А ежели после?

— После — не отмечать.

Он смочил грифель языком и поставил точку.

Вышли до полуночи.

Сначала была наша проволока.

Свою проволоку мы прошли не в известном проходе: его знали все, кому положено, а могли знать и те, кому не положено. Левее сапёры раскачали старые колья, вынули их с комом, а после поставили обратно и притоптали. В темноте место ничем не отличалось от прочих.

Ничью землю переходили не сразу, с долгими лежаниями, и всякий раз ждали не ракеты, а того, что бывает после неё: пустивший ракету ещё некоторое время смотрит туда, куда она упала, потом перестаёт — и это самое глухое время на позиции.

Часовых Шадрин считал по кашлю.

Ночь была сухая и холодная. Шадрин отмечал пальцами точки, откуда кашлянули, и держал их за спиной, чтобы знать, между какими мы идём.

Первую германскую линию мы не проходили вовсе — мы прошли под нею, и прошли по ихней же дороге.

Низина, которой германцы возили в обход простреливаемой дороги, была укатана телегами. На собственной дороге не ставят ни проволоки, ни рогаток.

Шадрин привёл нас к этой низине не по прямой, а обогнув её слева, и долго лежал, слушая. Он ждал порожних: гружёная телега идёт с ездовым и сопровождающим, а порожняя — с одним ездовым.