Говорил он с трудом: раздробленная скула не давала выговаривать половину звуков, и он это знал и оттого говорил медленно и коротко.
— Три экземпляра, ваше благородие. Один у вас, один у Турова, третий в ящике.
Я сказал, что помню.
— Ну, — сказал он, — стало быть, всё на месте.
Глава 22 Считать живых
Михеев читал список вслух.
Сорок две фамилии можно прочесть за несколько минут. Он читал сорок: читал не фамилии.
— Пилипенко Остап, землекоп, из-под Полтавы. Убит на выносе земли, шагах в двадцати от своей траншеи, с мешком.
— Осьмухин Иван, плотник, вологодский. Поставил девятнадцать рам. Убит на следующую ночь, почти там же.
— Присяжнюк Гавриил, телефонист, подольский. Убит у второго провода. Провод срастил.
— Загорулько Микита, землекоп. Убит гранатой на третьем повороте.
И так далее, и так все сорок два, и на всякой фамилии стояло, кто он был до войны, что он умел и где его убило.
Это была его собственная форма, и я узнал её сразу — она была моя: число в первой колонке, затем кем и чем взято. Он переложил её на людей.
Я слушал стоя, не садился и никого не отпускал. На это ушло время, которого у меня не было.
Слушали старшие партий и отделений, кто уцелел, и те из новых, кого вчера некуда было девать. Один молодой начал переступать с ноги на ногу; сосед тронул его за локоть, и он перестал.
Под конец Сорока вышел из строя, не спрашивая, стал рядом с Михеевым, и дальше они читали по очереди. Сорока спотыкался на отчествах, и оттого его строки слушались тяжелее.
Потом я понял зачем: у Михеева начал садиться голос.
Похоронная команда кончила к полудню девятнадцатого. Своих схоронили за лощиной, рядом с Белецким, в двух общих могилах.
Германцев схоронили отдельно, ниже по скату, и хоронили их те же люди: других не было.
Ветлугин вёл счёт обеим сторонам на одном листе, разделённом чертой, и под конец перестал различать половины. Назвал германское тело нашим номером, поправился, вычеркнул, снова поправился — и сел на бруствер, не в силах продолжать.
Его не трогали. Потом он встал и дописал.
В итоге вышло: наших сорок два, германцев сто девяносто четыре. Лист он подал неразрезанным, с чертой посередине; я велел переписать наших отдельно, а прежний сжечь.
Он спросил зачем.
Я сказал, что в донесение пойдут два числа, а в память людям — одно, и незачем им видеть, как эти два числа лежат на одной бумаге.
Наградные представления я писал ночью.
Писал я их по той же форме.
Против всякой фамилии стояло не «за храбрость и мужество», а что человек сделал, когда и при ком.
Против Присяжнюка: «Восстанавливал перебитый провод под огнём; провод срастил; убит на этой работе. Свидетель — унтер-офицер Тарабрин».