— Ну и хорошо, — сказал он. — Значит, всё по-прежнему.
К ночи команда легла на плацдарме и в передовых окопах. Слева и справа лежали ещё тысячи людей, о которых я знал только то, что они там есть.
Расписание огня было на руках у обоих старших партий и у Зотова. Проходы в собственной проволоке перепроверили.
Вечером пришли ещё две бумаги, и обе я запомнил лучше приказа о чине.
Большинство наградных представлений вернули с пометкой «на переработку по установленной форме».
Я велел не перерабатывать.
Вторая была короткой запиской от Арсеньева: «Ваш разбор разослан по корпусам, в том числе вне фронта. Поправку соседа внёс сам. Множитель у вас теперь двойной».
Я подумал об этом ровно столько, сколько подумал бы о погоде, убрал записку и до утра о ней не вспоминал.
Михеев подвёл вечерний счёт при мне и уместил его на двух строках в последний раз перед делом.
На работу выйдет шестью меньше: двое после ранений ещё не вернулись, четверо не вернутся с конвоем до утра.
— Как записывать завтрашний день? — спросил он.
— Как всегда.
— Так завтра, ваше высокоблагородие, счёт может выйти долгим.
— Тогда начнёте с утра.
Он послюнявил карандаш и записал час.
До атаки оставалась ночь.
Глава 24 Ночь
К ночи на двадцать второе на нашем участке сделалось так тихо, как не было ни разу с апреля.
Германцы не стреляли. Мы не стреляли тоже.
Работы стали все: ни лопаты, ни кувалды, ни подводы на дороге. Кухни не ходили. Обозов не было.
За стыком капала вода.
Тишина эта была не наша и не ихняя. Она стояла над всем, что лежало слева и справа от нас на много вёрст, и над теми, кого я не видел и не увижу.
Так бывает только перед очень большим делом, и всякий, кто на этой войне прожил год, знает эту тишину и не путает её ни с какой другой.
Обход я начал поздно и шёл по ячейкам справа налево. На всём плацдарме не нашлось человека, которого надо было бы будить.
Не спал никто.
Спать им было велено. Они лежали, многие с закрытыми глазами, и это было всё, что можно сделать с приказом спать в такую ночь.
Сорока сидел во второй ячейке и держал трубку в кулаке, чашкой внутрь. Курить на плацдарме нельзя, а класть её он не хотел.
— Пасеку заведу, — сказал он соседу. — Как вернусь, так и заведу. У нас под Тамбовом липа, братцы, такая, что от неё мёд сам в рот идёт.
Сосед спросил, много ли он в пчёлах понимает.
— А ничего не понимаю, — отозвался Сорока охотно. — Оттого и заведу. Понимал бы — не стал.
Он сказал это так, как говорят, когда обоим известно, что разговор не про пчёл. Сосед засмеялся, на них зашикали, и они замолчали.
Зотов сидел у второй машины и перекладывал соломинку из угла в угол. Когда я подошёл, вынул её вовсе.