Он объяснил мне это шёпотом, с досадой на себя. Это было единственное место за всю ночь, где пришлось решать: возвращаться или искать дальше. Я решил искать. Времени оставалось мало.

На исходе отведённого времени он нашёл толстый жгут.

Жгут шёл от второй линии назад, вдоль обратного ската, и уходил в дубовый молодняк, и в молодняке стояли три землянки, и над средней торчала печная труба, и труба эта не дымила, потому что дымить в мае ночью незачем, но была тёплая.

Присяжнюк потрогал её и показал две ладони.

Тёплая печь в мае значит, что в землянке сушат бумагу.

Сушат её, когда бумаги много и она нужна ежедневно, — там, где ведут журнал переговоров и держат всё принятое за сутки.

Лежали и считали, кто входит и выходит.

Вышел один. С ведром. К ручью.

Вернулся. Не заперся.

Дверей там не было. Полог.

Тарабрин и двое пошли к средней. Двое к крайним. Шадрин остался на тропе.

Я шёл третьим.

Взяли мы не того, кого искали.

Офицера там не было. Офицер был у соседей, и его ждали к утру.

Был телефонист. Один.

Телефонист сидел спиной ко входу, в наушниках, и не слышал нас за собой.

Тарабрин взял его сзади. Рта не зажимал: зажатый рот мычит.

Взял за горло и держал, пока тот не обмяк.

Не насмерть. По счёту.

Дальше пошла бумага.

Лампу не гасили. Если свет в щелях пропадёт, снаружи заметят.

Присяжнюк сел на его место. Надел наушники.

Послушал. Снял.

Показал пальцем вверх: работает.

Значит, спрашивать могут в любую минуту.

Он взял карандаш, лежавший у аппарата, и написал в журнале строку. По-немецки. Кривовато.

Потом объяснил на нашей стороне: написал то же, что стояло строкой выше. «Без перемен».

На столе лежал журнал переговоров. Толстый, в клеёнке.

Присяжнюк снял его первым.

Под журналом лежала папка с приказом и схемой.

Схему я узнал сразу.

Не по чертежу. По излому.

У моей перекидной был незапланированный излом влево: там Ковтун поставил раму криво, и её не стали переставлять.

Излом стоял на их схеме.

На ней были мои сапы.

Обе. Ложная и настоящая.

Настоящая — с изломами, с плацдармом, с обеими выброшенными вперёд ячейками.

Я взял это в руки и стоял с этим дольше, чем следовало.

Тарабрин тронул меня за локоть.

Мы вязали телефониста и уходили, и на этом кончилось наше везение.

В молодняке был второй.

Он спал в третьей землянке. Один из наших туда заглядывал и никого не увидел: тот спал за печкой.

Он вышел на воздух. По нужде.

И он нас увидел.

И он не закричал.

Он побежал.

Кричать было далеко, а до второй линии — близко.

Шадрин нагнал его в кустарнике и снял ножом, в спину под лопатку. Это было единственное, что мы в ту ночь сделали шумно: упавший человек в кустарнике слышен.