В скобках стояло и второе: две лёгкие батареи.

Столько же насчитал ночью по ящикам Присяжнюк.

Он их видел ночью, в яме, мимоходом, и сказал об этом на нашей стороне, потому что его никто не спрашивал.

Это пошло в отдельную строку, а напротив поставили его фамилию.

Второе: главный удар — по стыку двух сап.

Не по голове. Не по плацдарму. По стыку — там, где перекидная выходит к соединению.

Место это они давно нашли и не переставали смотреть.

Третье стояло последним, и в приказе оно занимало две строки: одновременно с ударом по стыку — обход по нашему хозяйственному ходу.

Хозяйственный ход шёл низом, от кухонь к траншее. Им ходили с бачками. Его не считали позицией и потому не считали никак: он был короче всех, ниже всех и не имел ни одного пулемёта.

Они знали и это.

Я разложил перед собой схему из папки и свою, поданную в штаб корпуса.

Их схема была подробнее.

У меня на листе стояло два колена и плацдарм. У них — два колена, плацдарм, обе ячейки, стык, хозяйственный ход и отметка против него: «слабо».

Про время в приказе стояло: «по готовности, не позже 18-го».

Восемнадцатое — это послезавтра.

Двое суток — это одна ночь работы и одна ночь на переделку сделанного.

У меня не было второй линии за плацдармом, нужных сапёров и проверенного второго часа.

Из двенадцати вернулись десять. И была бумага.

Я велел позвать Турова, Зотова, Корнева и Михеева и не звать больше никого: четверым можно сказать всё, а пятому уже надо объяснять, зачем.

Пришли они к полудню, и я положил перед ними схему из папки, а не свою.

Говорили недолго и решили четыре неприятные вещи.

Первую сапу оставить как есть и не защищать вовсе. Пусть входят.

Обе машины снять с нынешних позиций и поставить на вторые, которых у нас нет и которые надо отрыть в одну ночь.

Провод к наблюдателю проложить второй, низом, по канавке подносчиков, и первый оставить на виду, чтобы его перебили.

И поперечный огонь по хозяйственному ходу пристрелять засветло, семнадцатого, — то есть выдать себя за сутки до дела, потому что пристрелянный огонь стои́т дороже сохранённой тайны, когда тайны всё равно уже нет.

Корнев на четвёртом пункте сказал, что на две пулемётные позиции и на канавку под провод ему нужно шестьдесят человек на ночь.

Столько у меня и набралось, если снять всех, кто не в наряде, и считать двоих с забинтованными руками.

Пока их искали, я сидел один и смотрел на два листа.

Всю зиму я жил тем, что знал противника лучше, чем он меня: его расписание, закон и привычки.

Теперь на моём столе лежала бумага, в которой я был расписан точнее, чем в собственном донесении.