Хозяйственный ход я в тот же день закрыл для хозяйства.

Кухни отвели за гребень, и горячее с семнадцатого числа возили кружным путём, вдвое дальше и вдвое дольше, и подавали его холодным, и это была первая моя команда за полтора месяца, в которой люди ели холодное.

Двуколку с бачками поставили в лощине, там же, где прежде стояли подводы для раненых. Ставил её не я и не Михеев.

Еремееву передали через Михеева, что ходом теперь не ходить и что всякий, кто туда пойдёт, попадёт под свой же огонь.

Ответа не последовало. Ходом не ходил никто.

Я знал, что этот ход Еремеев рыл сам: никому, кроме носильщиков с бачками, он не был нужен.

Поперечный огонь по хозяйственному ходу пристреливали днём, при свете, на глазах у всей германской позиции.

Свиридов подошёл к этому делу с той обстоятельностью, с какой он подходил ко всему, и первое, что он спросил, было не про цель, а про то, понимаю ли я, что после этого от нас перестанут ждать чего бы то ни было, кроме того, что мы показали.

Я сказал, что понимаю.

— Тогда не бейте в самый ход, — сказал он. — В канаву и я попаду. Бейте по трём точкам вдоль неё, с промежутками, и запишите их номерами, а после переносите между ними без пристрелки. Они увидят три точки и решат, что вы пристреляли три точки. Между ними у вас будет всё.

Он привёз меловую дощечку, повесил её наружу к дороге, как вешал всегда, и на дощечке в этот день стояло: «Пристрелка. С 14 до 17. Свои — под козырёк».

Батарея легла с нескольких выстрелов.

Три точки Дёгтев отметил на своём листе не по карте, а по предметам: первая — против одинокого куста на бровке, вторая — против того места, где ход делает колено и где на бруствере лежит расщеплённое бревно, третья — против водомоины. Он объяснил это тем, что карту ночью не видно, а бревно видно, и что человек, который будет называть номера в четыре утра, будет называть их по тому, что различает глазом.

Называть их должен был он сам.

Я предложил ему уйти за скат и говорить оттуда по проводу.

— Оттуда я вам поправку не дам, — сказал он и поглядел в переносицу. — Поправка глазом даётся. Я с бровки.

Германцы смотрели и не мешали. Их молчание говорило достаточно: они знали, что мы делаем, и им это не мешало.

Ночь на восемнадцатое была короткая и тихая.

В третьем часу я обошёл участок целиком, от левого фланга до плацдарма и обратно, и обходил не для проверки — проверять было уже нечего и некогда, — а потому, что человеку перед делом надо чем-то занять два часа, и лучше пусть это будут два часа ходьбы, чем два часа сидения.

Люди спали в ходах, вповалку, не раздеваясь. Спали не все и не крепко: перед делом, о котором известно заранее, спится хуже, чем перед делом внезапным, и я видел десятка полтора человек, которые лежали с открытыми глазами и не шевелились, чтобы не будить соседа.