Через двадцать минут огонь оборвался.

Ровно.

Ни одной лишней.

Стало тихо, и в этой тишине было слышно, как в первой сапе осыпается земля.

Они вошли на третьей минуте после переноса.

Передовые партии — с гранатами в мешках через плечо, с ножницами, парами. Шли не цепью, а перебежками, от воронки к воронке, и шли хорошо.

Они прошли нашу проволоку там, где мы оставили проход.

Проход они резали три минуты. Мы им не мешали.

С нашей стороны за эти три минуты не выстрелил никто.

Это было тяжелее всего. Тяжелее двадцати минут огня.

Люди лежали и смотрели, как чужие режут их проволоку и никто не стреляет.

Двое не выдержали. Их придержали соседи.

Они вошли в первую сапу и нашли в ней пустоту.

Дальше начиналось то, чего я не мог предугадать, и я лежал и ждал, как они это прочтут.

Прочли они это как отход.

И это была первая ошибка, которую сделали не мы.

Иначе прочесть было трудно: разобранный ход выглядел оставленной позицией.

Так она и должна была выглядеть.

По их приказу наши передовые работы следовало срыть и отбросить нас на прежнюю линию. Первое они сочли исполненным; оставалось второе.

Второе они и начали.

Резерв пошёл вперёд по хозяйственному ходу.

Тем самым, против которого у них стояло «слабо».

До этого утра он и вправду был слабым — низким, коротким, без пулемёта.

По нему пошли две роты.

Не колонной — они не дураки. Взводными группами, с интервалами, вдоль хода, частью в нём, частью по бровке.

Первая группа прошла сто восемьдесят шагов и вышла на середину.

Вторая шла за ней в сорока шагах. Третья входила.

Больше входить было некуда: ход держит взводную группу и три интервала.

Ждать дальше значило пропустить первую и получить её у себя за спиной.

Пустить раньше — накрыть только одну группу.

Я подал знак Дёгтеву.

Дёгтев назвал номер.

Не первый. Второй.

Свиридов дал по второму номеру, и лёг он на середину хода, и лёг с первого залпа, потому что был пристрелян накануне при свете и на глазах у всех.

Дальше пошло между номерами, без пристрелки, по счёту Дёгтева.

Он лежал при трубе, у бровки, и говорил в трубку одно и то же: «два», «между два и три», «три», «между один и два», — и всякий раз огонь ложился туда, куда он сказал, потому что три точки были записаны, а между ними считалось.

Германцы в ходу оказались в трубе.

Из трубы этой был один выход — назад. Назад означало под тот же огонь, только пройденный вторично.

Они не побежали. Это надо сказать.

Они легли и стали отвечать, и отвечали грамотно: гранатами вперёд, по флангам, и одна группа пошла вбок, искать, откуда бьют.

Она искала не там. Она искала спереди.