Туров обошёл партии раньше меня и доложил обычное для такой ночи: люди на местах, вода и гранаты выданы, замены названы и повторены вслух. Потом постоял и прибавил не по форме:

— Они знают, что ход пустой. И что мы его нарочно.

— Все?

— Все, кроме новых. Новым сказали старшие. Я не запрещал.

Я не запрещал тоже. Человек, который лежит в засаде и не понимает, отчего слева от него пусто, через два часа начинает думать, что про него забыли.

Сорока не спал. Он сидел у своей подноски, разложив на коленях две новые лямки, и подшивал их суровой ниткой, и, увидев меня, сказал в темноту, ни к кому:

— На обратном не гуртуйся.

Он говорил это каждую ночь.

Дёгтев не спал тоже. Он сидел у поперечного огня, при трубе, с листом, на котором стояли три номера и расстояния между ними, и переписывал этот лист набело в третий раз, потому что первые два были у Свиридова и у наблюдателя на вышке.

— Зачем третий? — спросил я.

— А затем, — сказал он, глядя мне в переносицу, — что бумага у меня одна была под Нарочью, и я её за пазухой носил. Больше не буду.

Таблицу Дёгтева тоже переписали в трёх экземплярах: один был у меня, один у Турова, третий лежал в железном ящике Михеева. Ни один не был оригиналом; оригинал Дёгтев отдал мне как испорченный инструмент.

Михеев подвёл итог к утру в две строки.

На работу выйдет сто семьдесят один.

Четыре новых пункта прошли ногами все.

Пять старых знали все.

Больше у меня не было ничего.

Началось, когда уже рассвело.

Первый залёт лёг по первой сапе.

Второй туда же. Третий туда же.

Они били по ней всерьёз.

Две батареи, лёгкие. Беглым.

Первую сапу перепахивали четыре минуты.

В ней не осталось ни души.

Ни одного мешка. Ни одной доски.

Земля и пустота.

Земля поднималась и садилась обратно.

Один раз выбросило доску, которую не нашли.

Она перевернулась в воздухе и упала плашмя.

На четвёртой минуте перебило видимый провод.

В двух местах сразу.

По нему били отдельно. Не случайно.

Присяжнюк лежал поодаль и слушал в трубку второго.

Второй работал.

Он показал большой палец. Потом лёг лицом вниз.

Кто-то у него за спиной сказал: «Ну вот».

Больше никто ничего не сказал.

Затем они перенесли огонь на стык.

На тот самый, который давно высматривали.

Стык перепахали за шесть минут.

Там тоже не было никого.

Там стояли две пулемётные площадки. Пустые с вечера.

Мешки с площадок сняли и отнесли левее.

На них теперь лежал Зотов.

С одиннадцатой минуты пошёл хозяйственный ход.

По нему они били иначе: реже и точнее, короткими, с переносом вдоль.

Они не разрушали его. Они его расчищали.

Я лежал на новом месте, за обратным скатом, и смотрел, как отведённые им двадцать минут идут одна за другой. Всё это время у меня было одно дело: не отдать приказ раньше.