Восемнадцать человек легли на дно и не поднялись.

Германская партия прошла над ними и не узнала, что под ними кто-то есть.

Наверху, впереди, Туров со своей партией кончал второй окоп.

Он услышал разрывы.

И не пошёл.

Сигнала к отходу не было.

Он потом сказал мне об этом сам, первым, до всякого доклада. Стоял и ждал, что я скажу.

Я не сказал ничего. Ему было приказано так.

Отбили их не мы.

Отбил Зотов. С фланга. Вслепую.

Той самой очередью по пустому месту, которую он клал каждую ночь.

Он бил не по ним. Он бил по часам.

Они попали под неё на отходе.

Утром на ничьей земле лежали трое германцев; следы показывали, что ещё двое ушли, унося третьего.

Наших было восемь.

Пятеро убиты на месте. Трое умерли до полудня.

Все восемь — подносчики. Все восемь — на обратном пути. Все восемь — порожние.

Мешки лежали рядом. Пустые. Их было тринадцать.

Утро шестого числа я встретил с двумя листами.

На первом был промер Дёгтева: ложный ход — полный профиль, бруствер, рогатки; настоящий соединил нашу траншею с плацдармом. До германской проволоки оставалась последняя сотня шагов.

На втором был счёт потерь.

Убитых десять. Раненых одиннадцать, из них четверо тяжело.

Той же ночью я велел углубить мелкое место и отрыть подносчикам отдельную канавку — так, как видел на показе у второй команды.

Приём этот я записал второго. До лопаты он дошёл только шестого.

За четыре дня между записью и лопатой мне это стоило восьмерых, и никто, кроме меня, этого счёта не сделает и не спросит.

Корнев пришёл утром, посмотрел оба листа и провёл пальцем по промеру.

— Норму вы обошли не сапой, а двумя окопами. Сапа за пять ночей дала бы втрое меньше. Но вынесенный вперёд окоп три ночи живёт один, и всё, что к нему идёт, идёт поверху.

— Это я знаю.

— Вот за это вы и заплатили подноской, — сказал он. — Не за сапу.

Арсеньев ответил на донесение об участке в тот же день, коротко, чернильным карандашом поперёк моего же листа: «Причины принимаю. Третью проверить особо: подкрепление поверху — ваше главное и единственное преимущество на второй час».

Про второй час Арсеньев написал прежде, чем я успел о нём подумать. Я всё ещё готовил первые двадцать минут.

Германец в это утро не выстрелил по ложному ходу ни разу.

До полудня он почти молчал. Потом положил одиннадцать снарядов — не туда.

Он бил по настоящему.

Не по всей длине — по одной точке. По стыку, где перекидная сапа выходила к плацдарму и где за ночь до того мы в первый раз вынули землю не назад, а вбок, потому что назад стало слишком далеко носить.

Отвал получился маленький. С ладонь. Мы прикрыли его к рассвету дёрном.