— Понимаю. Сам люблю баньку. А ваш папа рассказывал вам что-либо про прадедушку?
— Мой папа не был особо разговорчивым, — отрезал Бельский.
— А о Садовниках что-либо говорил? — пытался я хоть как-то его расшевелить, но все бесполезно.
— Я же сказал, не разговорчивый он был. Знаете, что у меня работа. Я тут не могу вечно с вами сидеть лясы точить. Хотите поговорить по душам, записывайтесь ко мне. Попарю и расскажу, что смогу вспомнить. У администратора узнайте, когда у меня свободное окно. А пока извините. Мне пора.
Бельский поднялся и вышел. Я остался сидеть в комнате, анализируя полученную информацию. Правда никакой информации у меня не было, кроме того, что потомок Дмитрия Садовникова не хочет наотрез разговаривать о своем предке.
Оставалось надеяться, что моя командировка во Мглов будет более результативной.
Я покинул Ямские бани и направился к автомобилю. Меня не покидало ощущение, что к моей спине прилип чей-то внимательный и опасный взгляд.
Глава 17
Утро выдалось холодным и промозглым. Что за планета такая, где летом приходится одеваться в теплые вещи и следить за тем, чтобы не промокли ноги, потому что в противном случае неприятная простуда обеспечена. Я пока еще не простужался, но Тень настойчиво рекомендовал не терять бдительности.
Я выехал в Мглов рано утром. Толком не выспался. Накануне мы с Мариной ходили на концерт, который заполнился харизмой и бешенной энергией исполнителя. После концерта мы с Мариной гуляли по городским улочкам и разговаривали о разном, о чем только могут разговаривать молодые люди, явно симпатизирующие друг другу. И это запало в душу куда больше, чем выступление барда. Я тогда не знал, что ему осталось жить чуть меньше года. Одна тема в разговоре меня странно удивила. Каким-то образом разговор зашел о Луначарском. Марина рассказала, что в пионерском возрасте очень сильно увлекалась образами ленинских соратников и из всех пламенных ленинцев ей нравился Анатолий Васильевич Луначарский. В годы Гражданской войны, когда в стране царила разруха и голод, он выискивал средства для поддержки культуры, открывал театры, поддерживал поэтов и писателей. Когда его соратники требовали сбросить царских писателей и поэтов с парохода современности, которые берут современного человека в плен буржуазных ценностей, Луначарский защищал их, говоря что это корни советского народа, что это образование и культура прошлого. Ленин прозвал за это Луначарского Васильичем Блаженным.
Имена Луначарский и Бухарин мне почти ничего не говорили. Тень же знал, о ком идет речь. Чувствовал я, что мне явно не хватает исторической подкованности, что я того и гляди влечу со всех движков в черную дыру, и это не будет наваждением майетов. Тень не всегда может оказаться под рукой и дать дельный совет. К тому же последнее время Тень был постоянно недоволен тем, что ему приходилось оставаться в тени. Он уже основательно отдохнул от трудовых будней и мечтал побыстрее изгнать захватчика из своего тела, то есть меня. Так что у нас был на лицо конфликт интересов.