— Встаньте Бельский и снимите ремень с брюк, — потребовал я.
Он нагло улыбнулся мне и сказал:
— Не хочу.
Его поведение не укладывалось в мое понимание поведения преступника при задержании. Такое чувство, что это меня тут задерживал, а не я его.
— Встать, — повторил я приказ.
И тут Бельский заговорил на незнакомом, странном языке. Я хотел сказать ему, чтобы он заткнулся, но обнаружил, что не могу говорить. Мною завладела какая-то странная, не свойственная мне лень. Слова Бельского обтекали меня, создавая вокруг непроницаемый кокон, защитный экран, который одновременно служил мне клеткой. Я хотел подойти к нему и забить его слова обратно ему в глотку, но обнаружил, что не могу шевелиться. Тело перестало мне подчиняться. Даже глаза перестали двигаться, отчего я уставился в одну точку безучастным, отрешенным от мира взглядом. Похоже теперь я знал, почему жертвы Садовника не оказывали сопротивления, когда он их убивал. Вероятно, это какая-то техника гипноза, которая передавалась от Садовника к Садовнику, ведь все две предыдущих волны убийств также носили характер не сопротивления жертв.
— Усни, — сказал Бельский, и я отключился.РяРяРя
Глава 21
Я очнулся в старом частном деревянном доме. Судя по разбитым окнам, разбросанной повсюду сломанной мебели, ворохе старых газет и грязи дом был заброшенным. Как я здесь оказался? И почему я связанный сижу на полу?
Я почти ничего не помню. Только какие-то бессвязные фрагменты.
Я возвращаюсь в Ленинград из Мглова на своей машине.
Встречаюсь с Амбаровым и нашей следственной группой, потом звонок от неизвестного, и я куда-то еду. Бельский, он же Садовник, позвал меня на квартиру к профессору Тредиаковскому. Жизнь профессора под угрозой. Вот он сидит за большим столом, словно обесточенный электроприбор, а рядом самоуверенный и довольный Бельский что-то говорит мне, и я перестаю быть хозяином своего тела, а затем и своего разума.
Я хочу поставить точку в следствии. Мне надо задержать убийцу. Я должен его остановить. Но я не могу, потому что больше не являюсь хозяином своего тела, как и Тень, который в испуге забился куда-то в самый дальний угол подсознания.
Я вижу темный силуэт, и песня Пьехи про веселого соседа доносится откуда-то с улицы.
Вспышка боли и черный провал.
И вот я сижу на полу, связанный по рукам и ногам. Кажется, охотник попал в капкан дичи. Голова болела, но терпимо. Во рту сухость, словно после тяжелой попойки. Я попробовал пошевелиться, но руки и ноги болели, словно я неделю проходил бурлаком по Волге. Конечности просто отваливались от боли. И это ощущение полной беспомощности просто сводило с ума. Штурмовик всегда должен быть готов к бою. Если он не готов к бою, то он труп на поле боя без возможности восстановления.