— Получилось?

— Не очень.

Я зажмурился: ветер метнул в нас поднятые с тротуара песчинки.

Надя на игры ветра не обратила внимания — не посчитала ветер угрозой.

— Ты любил свих жён? — спросила она.

Надежда взглянула на окна домов, где сейчас отражались улица и то, что происходило у нас за спиной. Тут же перенесла взгляд на моё лицо. Чуть приподняла брови в ожидании моего ответа.

— С первыми двумя точно вышла осечка, — сказал я.

— А с третьей? С этой… со Светой.

— Светка меня любила. Это точно.

— А ты её?

Надя поправила на плече ремешок сумки.

Ветер пошевелил завитки волос на её лбу.

— А я был благодарен ей за эту любовь. Честное слово.

— Но ты её не любил?

Я снова перешагнул через трещину на асфальте — в том месте тротуар вздыбился над древесным корнем. Почувствовал, как Надя сжала мою руку, словно поторопила с ответом. Неопределённо повёл рукой.

— В молодости, Наденька, я тоже часто путал любовь со страстью. В случае со Светой страсть тоже была. Уж можешь мне поверить. Что-то осталось и после этой страсти. Не случайно же мы прожили вместе двадцать лет. Не самые плохие годы были, я тебе скажу. Для нас, я имею в виду. Что это было? Любовь? Я не знаю. Уж точно не привычка. Привыкают к боли в спине. А мы со Светкой неплохо ладили. Когда она умирала… это было очень трудное для меня время. Как и то время, что началось после.

Я покачал головой.

Сказал:

— В то время я был уже взрослым, Наденька. Гормоны во мне поуспокоились. Да и моча уже в голову не била. Хотелось покоя и уюта. Третья жена, Света, мне всё это обеспечила. Сама решай, Наденька, была ли это любовь. Возможно. Одна из её разновидностей. Ведь у любви нет стандарта по ГОСТу. В этом деле стандарты каждый определяет для себя сам. Одно тебе точно скажу: взаимное уважение — это важная штука, обязательная. Оно у нас со Светкой точно было. Как и страсть поначалу. Вот как-то так.

* * *

Кивачка радостно блеснула стеклом фары, когда я снял с неё покрывало. Мне показалось, что она завибрировала в предвкушении прогулки ещё до того, как зарычал мотор. Надя надела мотошлем — спрятала под ним свои уложенные на голове косички. Уселась позади меня и похлопала меня по спине: сообщила, что готова к поездке. Мотоцикл сорвался с места.

Красношахтинский тысяча девятьсот семьдесят первого года был пропитан запахом бензина (мне показалось, что не таким едким, как в двухтысячных годах) и душком машинного масла, которых исходил от дребезжащих автобусов и грузовиков, мимо которых пролетала моя Кивачка. Грозный и уверенный рёв мотора, шум ветра в ушах, гудки автомобильных клаксонов.