Привычные действия отработаны до автоматизма, но сегодня они какие-то рваные, дерганые. Руки плохо не слушаются.

Мы уже чужие люди, по сути — враги по разные стороны баррикад, и стоит ли играть в дружную семью?

С другой стороны, не накормить голодного, измотанного тюрьмой человека, я не могу. Дурацкая женская программа «спаси и накорми» сидит где-то в подкорке.

Руслан возвращается минут через двадцать, когда я пью малюсенькими глотками из кружки бульон. С усилием глотаю и прислушиваюсь, не попросится ли обратно? Можно ли еще сделать глоток? Не взбунтуется ли стянутый судорогой желудок?

Он в чистой, белой футболке и домашних спортивных брюках, подбородок гладко выбрит, влажные волосы зачесаны назад.

Внешне — мой прежний муж. Внутри — бомба с часовым механизмом.

Пододвигаю к нему тарелку:

— Поешь, суп горячий, вчера варила.

Но Верещагин игнорирует мой благородный порыв. Бросает на тарелку полный брезгливости взгляд, открывает холодильник, достает батон и колбасу, отрезает два толстых куска и делает бутерброды.

Затем берет свою чашку, демонстративно выливает в раковину кипяток из чайника и наливает в него холодную воду из-под крана. Ставит греться заново.

— Зачем, я только что вскипятила? — искренне недоумеваю, глядя на этот театр абсурда.

Руслан поворачивается ко мне. Лицо искажено гримасой ненависти.

— А вдруг травануть меня решила? От тебя всего можно ожидать, — зло выплевывает муж. Слова бьют наотмашь сильнее пощечины.

Молча проглатываю оскорбление. Как всегда, впрочем. Опускаю глаза, чтобы еще больше не разозлить Верещагина.

У меня сейчас одна задача: сдержать эмоции, не дать себе сорваться, иначе могу натворить страшных дел.

Руслан садится напротив, шумно пьет чай и жадно кусает бутерброд. Смотрю на него и понимаю, что нужно попытаться хоть как-то восстановить отношения. Да, мы разводимся, но у нас общий ребенок. Лишать Аленку отца я не хочу.

— Можем завтра съездить на кладбище. Покажу, где похоронили Александру Сергеевну, — миролюбиво предлагаю.

У Верещагина кусок застревает в горле. Он давится. Глаза расширяются от ужаса и шока.

Начинает надрывно кашлять. Из глаз текут слезы. Хватается за шею, не в силах вдохнуть, и склоняется над столом, синея на глазах.

Вскакиваю, подлетаю к нему и с размаху бью ладонью между лопаток. Раз. Другой.

Не дожеванный хлеб выскакивает на стол, а Руслан делает глубокий вдох.

Несколько секунд тяжело дышит, опираясь руками о столешницу. А потом медленно, как в фильме ужасов, поворачивает голову.

Верещагин поднимает на меня красные, как у разъяренного быка глаза. Склеры с набухшей сеткой сосудов, зрачки сужены от бешенства, губы кривятся скорбным изломом.