В нем сейчас нет ничего человеческого — одна лишь слепая, безграничная ярость.

Шипит в лицо, брызгая слюной:

— Ты, сука, похоронила мою мать, даже не сказав мне об этом? Что, хотела канкан станцевать на ее могиле?!

Отшатываюсь, наталкиваясь спиной на кухонный гарнитур. Дыхание перехватывает.

— Руслан, зачем ты так? Как я могла тебе сказать, если ты был в СИЗО?!

— Скажешь, не ты ее убила? — нависает сверху, зажимая меня в угол. Его пальцы сжимаются в кулаки, кадык на шее нервно ходит вверх-вниз.

— Хватит! Я ни в чем не виновата!

— Виновата! — громыхает на всю квартиру. — Ты мать убила, отца калекой сделала! Если выживет — ему прямая дорога в дом инвалидов. А он ведь тебя любил! Больше, чем меня, родного сына!

Слезы наворачиваются на глаза при воспоминании о свекре. Владимир Анатольевич и правда относился ко мне с огромным теплом, называл дочкой, всегда заступался.

И то, что с ним произошло... это моя незаживающая рана.

Сжимаюсь в комок, обхватываю себя руками за плечи, пытаясь защититься от этого словесного расстрела, и шепчу:

— Я не хотела… Не хотела никому причинять зла…

Верещагин видит, как мне страшно и больно. Но моя мольба, моя роль жертвы только распаляет его гнев.

— Ты подлая, злая сучка, которую я вытащил из дерьма! — рычит, наступая на меня всем телом. — Отмыл, одел, накормил, в люди вывел! А ты чем мне отплатила, тварь?!

Его слова — как ледяная вода. Шок проходит. На смену страху приходит ледяное осознание реальности.

Вспоминаю, что он мне почти никто. Я без пяти минут разведенная женщина. Женщина, у которой есть сильный адвокат. Женщина, которая имеет право на свою жизнь.

Вскидываю подбородок и смотрю ему прямо в глаза защищаясь:

— Не говори так. Я сама выучилась, сама устроилась на хорошую работу. И эта квартира куплена на мои деньги, ты только немного добавил!

Руслан отшатывается, будто получил удар ножом.

На лице проступают красные пятна. С размаху ударяет кулаком в стену над моей головой.

Инстинктивно зажмуриваюсь, ожидая, что следующий удар придется по моему лицу.

— Да будь проклята эта квартира! — орет, тяжело дыша. Грудь ходит ходуном. — У меня теперь родительская трешка есть. А ты оставайся тут одна и сходи с ума, вспоминая о том, что натворила! Жри себя заживо!

Отворачивается и направляется прочь из кухни. Я медленно выдыхаю, сползая спиной по стенке...

Но в дверях он вдруг тормозит, будто что-то вспомнил. В его больной голове внезапно в чудовищную картину сложились пазлы.

Делает резкий разворот. Сжатые в кулаки прячет в карманы спортивных брюк.

Взгляд меняется — ярость уступает место холодному, расчетливому презрению.