Лицо усталое. Да.

Глаза слишком живые. Да.

Рот, который в последнее время чаще сжимается, чем смеется.

Шея, плечи, ключицы — все те части тела, которые мужчина вроде Максима, наверное, замечает сразу и именно потому делает вид, что не замечает вообще.

Я прикоснулась пальцами к собственному отражению, к холодному стеклу.

И вдруг очень ясно поняла одну страшную вещь.

Я хочу, чтобы он меня поцеловал.

Не абстрактно. Не когда-нибудь потом, когда все станет “правильно”. Не в теории.

Сейчас. По-настоящему. Так, чтобы не осталось ни одной живой части меня, которая могла бы потом врать, будто это была просто рабочая химия.

И эта мысль одновременно делала меня счастливой и приводила в ужас.

Потому что хотеть мужчину после того, как тебя годами не хотели по-настоящему, — это почти наркотик. Опасный. Стыдный. Освобождающий.

Я резко отвернулась от зеркала.

Хватит.

Душ. Сон. Утро. Самолет. Москва. Работа. Дети. Реальность.

Все остальное потом. Или никогда.

Но, уже лежа в темноте под гостиничным одеялом, я все равно слышала не шум вентиляции и не редкие звуки из коридора.

Я слышала его голос.

“Идите спать, Мирослава.”

Так говорят только мужчины, которые хотят совсем другое.

---

Утро было хуже.

Потому что ночь хотя бы можно пережить в одиночестве.

А утром тебе приходится снова надевать лицо.

Я вышла в холл ровно в восемь тридцать, собранная, накрашенная, в темно-синем платье и пальто, с ноутбуком и внутренней клятвой не смотреть на него слишком долго.

Максим уже был там.

Свежий. Спокойный. В безупречном темном костюме. С чашкой черного кофе и выражением лица человека, который, по всей видимости, спал как камень и вообще не знает, что такое бессонная ночь из-за собственного же голоса в чужой голове.

Ненавижу мужчин за это мифическое свойство. Даже если знаю, что это миф.

Он поднял на меня глаза.

И я сразу поняла: не спал.

У него было то самое слишком точное утреннее спокойствие, которое бывает у людей, удержавших себя ночью в последний момент и потому теперь особенно тщательно контролирующих каждый жест.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

— Как Полина?

— Уже лучше.

Короткий кивок.

Кофе.

Пауза.

Дистанция.

Все как положено.

Только воздух все равно был другим.

Мы спустились к машине, которая везла нас в аэропорт. Дорога обратно оказалась еще опаснее, чем туда.

Потому что теперь между нами уже был не просто интерес.

Между нами была правда, которую оба назвали.

И теперь молчание в машине не защищало — только подчеркивало.

На полпути в аэропорт Максим вдруг сказал:

— Я вчера был на грани ошибки.

Я медленно повернула голову.