Он сказал ровно то, что я проваливал годами.

Смотреть внимательно.

— Да, — ответил я. — Заслуживает.

На этом разговор закончился.

Но, уходя из фойе, я уже знал: все. По-настоящему все.

Не потому, что между ними обязательно что-то случилось.

А потому что рядом с моей женой — бывшей женой — уже стоял мужчина, который умеет делать самое страшное и самое нужное: видеть ее вовремя.

А это значит, что я опоздал.

---

ГЛАВА 22

ГЛАВА 22

ГЛАВА 22

Максим

На обратном пути после детского концерта я ехал по набережной и впервые за много лет позволил себе не подменять мысль работой.

Не цифрами. Не задачами. Не логистикой следующей недели. Не фондом, не партнерами, не отчетами.

Только одной правдой, которую больше не получалось упростить:

я хочу Мирославу.

Не как красивую женщину рядом на ужине.

Не как эмоциональную передышку между сложными кварталами.

Не как случайную близость, о которой потом лучше не вспоминать.

Я хочу ее целиком.

С ее детьми.

С ее упрямством.

С ее разбитой осторожностью.

С ее способностью сначала держаться до последнего, а потом одной фразой вскрывать все, что ты так старательно бетонировал в себе годами.

Это было плохо.

Почти катастрофически.

Потому что целиком я давно никого не хотел.

После Кристины я вообще перестал рассматривать женщин в координатах “жизнь”. Только “эпизод”, “контакт”, “присутствие на вечер”, “связь без иллюзий”.

Мирослава с самого начала была исключением. А я, как последний самоуверенный идиот, пытался делать вид, что замечаю это только в профессиональном поле.

После Петербурга стало уже невозможно.

После того, как она в коридоре отеля сказала:

“Самое страшное — я вам верю.”

После того, как утром в машине честно спросила:

“И что теперь?”

После того, как сегодня в фойе концертного зала стояла в светлом пальто, с дочерью, с сыном, с этой своей усталой красотой женщины, которая слишком дорого заплатила за право быть собой, — стало поздно врать даже себе.

Я ее хочу.

И, что намного опаснее, я уже начинаю думать о ней в категориях “беречь”.

Вот это всегда самый тревожный момент. Не страсть. Не ревность. Не бессонница.

Желание беречь.

Потому что в нем для мужчины моего типа уже слишком много личного.

Я остановился у светофора и посмотрел на город сквозь лобовое стекло.

Дождь снова начинался. Москва была черной, мокрой, светящейся, и в этой огромной равнодушной красоте мне вдруг пришла в голову почти смешная мысль:

если я сделаю неверный шаг, потеряю не только женщину, которую хочу. Я потеряю уважение к самому себе.

Потому что Мирослава — не та, кого можно “аккуратно взять в роман” между совещаниями и перелетами.