— То есть я все разрушил один?
— Нет, — ответил он. — Но если вы пришли сюда искать человека, который скажет, что жена тоже виновата и вам просто не повезло с ее чувствительностью, — это не ко мне.
Я отвернулся.
Да, вот теперь начинало злить по-настоящему.
Потому что слишком честно.
— У вас любовница была? — спросил он вдруг.
Я резко поднял глаза.
— Это обязательно?
— Да.
— Была.
— Долго?
— Достаточно.
— Жена знала?
— Не знаю. Наверное, чувствовала.
— А вы при этом продолжали жить дома, как будто брак цел?
— Я не собирался уходить из семьи.
Он кивнул.
— То есть вы хотели и там, и там.
— Я не так это...
— Именно так.
Я встал и прошелся к окну.
Слишком тесно. Слишком точно. Слишком много воздуха в комнате для такого разговора.
— Я не хотел разрушать семью, — сказал я уже тише.
— Но разрушали.
— Я думал, что все удержу.
— А удерживали?
Я закрыл глаза.
Нет.
Очевидно — нет.
— Хорошо, — сказал психолог после паузы. — Тогда давайте начнем с базового. Вы сейчас хотите вернуть жену или хотите не чувствовать себя проигравшим?
Вот.
Главный вопрос.
И я, к своему отвращению, не смог ответить сразу.
Потому что где-то там, под всей моей болью, ревностью, гордостью, страхом и привычкой считать ее своей, действительно было еще и это. Уязвленное мужское самолюбие. Человек, который не привык, что от него уходят насовсем. Особенно жена. Особенно та, которая столько лет была рядом.
Я повернулся к нему.
— Я люблю ее, — сказал я.
Он не кивнул, не восхитился, не смягчился.
Только спросил:
— А что для вас любовь?
И вот тут я понял, что пришел правильно.
Потому что на этот вопрос у меня до сих пор не было ответа, который не пах бы собственничеством.
---
ГЛАВА 11
ГЛАВА 11
Мирослава
Полина сидела у меня на коленях в травмпункте и всхлипывала так обиженно, будто мир лично подставил ей ножку.
Колено оказалось разбито не страшно, но глубоко — зеленка, обработка, повязка, драматический детский взгляд и абсолютная уверенность моей дочери, что она пережила конец света.
— Мама, оно теперь навсегда такое будет? — спросила она, глядя на белую повязку, как на приговор.
— Нет.
— А шрам останется?
— Может, маленький.
Полина подумала.
— Тогда я буду говорить, что меня спасли после битвы.
Я рассмеялась — тихо, почти беззвучно, потому что после такого дня смех шел как через усталый песок.
— Договорились.
Врач, молодая женщина с мягкими глазами и руками человека, который каждый день работает с чужой болью, улыбнулась.
— Ну вот, уже лучше. А вы, мама, не бледнейте так. Дети падают. Это их любимое хобби.
Если бы она знала, от чего я сегодня бледнела на самом деле.