Мы вышли из травмпункта уже к вечеру. Полина держалась героически, но заметно прихрамывала и потому была особенно довольна собой. Матвей шел рядом молча, неся ее рюкзак и мой пакет с лекарствами. Слишком серьезный. Опять.

На улице моросил мелкий дождь. Асфальт блестел, машины светили фарами, город был серым, мокрым и каким-то бесконечно уставшим — прямо как я.

В такси Полина уснула почти сразу, уткнувшись мне в плечо. Матвей смотрел в окно и молчал.

— Ты как? — спросила я тихо.

— Нормально.

Опять.

Я не стала давить.

Иногда мальчикам нужно не чтобы их вскрывали вопросами, а чтобы рядом просто сидели и не уходили.

Дома я уложила Полину на диван с подушками, включила ей мультик без звука, потому что она уверяла, что “и так все знает”, поставила греться суп и в какой-то момент поймала себя на том, что стою посреди кухни с половником в руке и не помню, зачем вообще его взяла.

Вот оно.

Перегруз.

Когда голова забита сразу всем: ребенком, работой, деньгами, бывшим мужем, внутренним страхом, что ты не справишься, и еще тем опасным, недопустимым фактом, что голос одного мужчины из офиса почему-то остался в тебе дольше, чем следовало.

“Вы сейчас ничего не обязаны присылать. Езжайте к ребенку.”

Господи.

Ну почему именно это?

Почему не его сухие комментарии, не резкость, не хищная собранность, не ледяной взгляд. Почему мозг зацепился именно за простую человеческую нормальность, которой, оказывается, мне так долго не хватало?

Я выключила плиту и облокотилась ладонями на стол.

Нет.

Так нельзя.

Опасно.

Непрофессионально.

Глупо.

Я не имею права влюбляться в мужчину, который:

- мой прямой руководитель,

- страшно умен,

- видит меня слишком точно,

- и, что еще хуже, кажется, действительно может оказаться надежным.

Потому что именно на “надежных” женщины вроде меня и ломаются особенно красиво.

— Мам?

Я обернулась.

Матвей стоял в дверях кухни.

— Можно я сегодня у тебя посижу, пока ты работаешь?

У меня защемило в груди.

— Конечно.

Он кивнул и сел за стол с учебником, а я открыла ноутбук. Полина из комнаты периодически сообщала миру, что ей “уже почти не больно, но все равно очень обидно”. Тамара Ильинична, узнав про колено, прислала в мессенджере три голосовых с рецептами компрессов. Егор не звонил.

В квартире было живо. Устало. Неидеально.

Настояще.

Я открыла файл с новой задачей.

И вдруг поняла, что хочу работать.

Не потому, что надо. Не потому, что страшно без денег. Не потому, что нужно кому-то что-то доказать.

А потому, что, когда я вхожу в расчеты, в модели, в сложные узлы, в которых нужно находить закономерность и собирать хаос в структуру, я снова становлюсь собой.