— Не устраивай сцен.

— Ах, не устраивай? — Она рассмеялась, и от этого смеха даже мне стало неприятно. — Как удобно. Ты всем женщинам в своей жизни говоришь одно и то же, когда они начинают чувствовать? “Не устраивай сцен”. “Не драматизируй”. “Сейчас не время”. Господи, какой же ты типичный.

Я сжал зубы.

— Я не обещал тебе будущего.

— Нет? — очень тихо спросила она. — А что тогда было? Когда ты говорил, что дома тебя давно никто не понимает? Когда говорил, что рядом со мной отдыхаешь? Когда говорил, что я — “живая”? Это что было, Егор? Репетиция искренности?

Я не ответил.

Потому что она была права ровно настолько, чтобы мне стало мерзко от самого себя.

— Все, — сказала Влада уже другим голосом. — Я поняла. Не звони мне больше.

— Хорошо.

— И не смей потом делать вид, что никому не делал больно. Делал. Просто тебе слишком нравилось думать, что ты аккуратный.

Связь оборвалась.

Я положил телефон на стол и несколько секунд сидел, не шевелясь.

Вот и еще один счет.

Я всегда гордился тем, что умею быть цивилизованным даже в грязных историях. Не унижать. Не ломать в открытую. Не скатываться в скандалы. Все по-взрослому. Все чисто. Все с контролем.

Какая чушь.

Можно быть идеально вежливым и все равно уничтожать людей.

Просто без крика.

В дверь снова постучали.

— Егор Андреевич, — осторожно позвал Глеб, — школа вашего сына звонила.

Я резко поднял голову.

— Что?

— Драка. Попросили связаться с матерью или приехать кому-то из родителей.

У меня все внутри упало.

— Мирослава знает?

— Наверное. Они звонили и ей тоже.

Я встал так быстро, что кресло откатилось назад.

— Перенеси все. Я уезжаю.

— А встреча?

— Плевать на встречу.

Глеб кивнул и отступил в сторону.

А я уже шел к выходу, чувствуя, как в груди начинает нарастать что-то тяжелое, глухое, нездоровое.

Матвей подрался.

Мой тихий, воспитанный, замкнутый сын, который даже голос повышал через силу, подрался в школе.

И я почему-то точно знал, из-за чего.

Из-за нас.

Из-за меня.

Из-за того, что я так долго считал: дети ничего не понимают, пока ты не говоришь при них вслух.

Понимают.

Еще как.

Они считывают атмосферу раньше слов. Взгляды раньше признаний. Холод раньше фактов. И потом однажды сжимают кулаки там, где взрослые не нашли в себе смелости сказать правду.

Я ехал в школу и впервые за долгое время не думал ни о прибыли, ни о репутации, ни о последствиях.

Я думал только об одном:

если мой сын начал драться, значит, мы уже все испортили гораздо сильнее, чем я был готов признать.

ГЛАВА 4

ГЛАВА 4

ГЛАВА 4

Мирослава

Когда я влетела в школу, у меня дрожали не руки — воздух вокруг меня дрожал.