Не женой.
Не бывшей.
Не женщиной “с двумя детьми и проблемным разводом”.
Собой.
И это ощущение было почти наркотическим.
— Мам, — тихо спросил Матвей, не поднимая головы от тетради, — а тебе нравится твоя новая работа?
Я замерла.
Потом улыбнулась.
— Да.
— Сильно?
— Очень.
Он кивнул.
— Это хорошо.
— Почему?
Матвей пожал плечами.
— Потому что раньше, когда ты говорила про папин ресторан или про наши кружки, ты просто рассказывала. А сейчас у тебя глаза другие.
Я посмотрела на него так, будто он только что вслух назвал самую страшную и самую важную правду.
— Какие?
Он наконец поднял голову.
— Живые.
У меня защипало в носу.
Господи, сколько, оказывается, дети видят даже тогда, когда ты думаешь, что еще можно притворяться.
Я протянула руку через стол, и он дал мне свою.
Худые пальцы. Теплая ладонь. Мой мальчик, который слишком рано научился читать чужую усталость.
— Спасибо, — сказала я.
— За что?
— За правду.
Он смутился.
— Я просто сказал.
Да. Просто сказал.
Иногда самые большие вещи в жизни дети именно так и говорят. Просто.
Позже, когда оба уснули — Полина в моей кровати, потому что “с больной ногой положено спать рядом с мамой”, Матвей у себя, с учебником на груди, — я снова открыла ноутбук.
На почте было письмо от Веры с документами по контракту. И еще одно — короткое, служебное, от Максима Ратникова.
“Завтрашний блок перенесен на 11:00. Утром разберите приложение 4 к восточному сценарию. Там будет ваш уровень интереса.”
Ни “как дочь”. Ни “все в порядке?”. Ни одного лишнего слова.
И все равно я смотрела на это письмо дольше, чем нужно.
Потому что в нем был он весь.
Сухость. Дистанция. Работа.
И при этом странная, почти неуловимая бережность, спрятанная так глубоко, будто сам он не хотел ее видеть.
Я закрыла ноутбук и подошла к окну.
За стеклом жил город. Огни. Дождь. Река. Машины. Чужие окна. Чужие жизни. Где-то там был Егор со своими впервые честными вопросами к себе. Где-то там был Максим Ратников, который вряд ли сейчас думал обо мне — и это, наверное, было бы разумнее всего.
А я стояла в чужой пока еще квартире, где уже начали жить наши голоса, наши чашки, наши разбросанные книжки, наши детские пластыри, наши смешные шторы, и вдруг очень ясно поняла одну вещь.
Я не возвращаюсь в жизнь.
Я ее создаю заново.
И, может быть, впервые — по своим прав.
ГЛАВА 12
ГЛАВА 12
Максим
Я поймал себя на мысли о Мирославе Громовой в тот момент, когда выбирал хлеб.
Это настолько унизительно банальная деталь, что, если бы мне кто-то рассказал такое про меня год назад, я бы решил, что человек либо врет, либо плохо знает, о ком говорит.