— С чего вы решили?

— С того, как вы это сформулировали. Вы не сказали “мы в кризисе”, “мы ссоримся”, “она отстранилась”. Вы сказали “ушла”. Внутри себя вы уже знаете масштаб проблемы. Просто не хотите до конца признать.

Я сжал челюсть.

— Допустим.

— Тогда повторю вопрос. Зачем вы пришли?

Я отвел взгляд к окну.

Во дворе медленно ползла машина коммунальщиков. Кто-то выгуливал собаку. Обычная утренняя жизнь, в которой никто не догадывается, что у тебя внутри дыра размером с собственную семью.

— Потому что у меня сын подрался в школе, — сказал я. — Из-за нас. И вчера он не захотел ехать со мной. Выбрал мать.

Психолог молчал.

Правильно.

В некоторых местах тишина работает лучше слов.

— И что вы почувствовали? — спросил он.

— Злость.

— На сына?

— Нет. — Я выдохнул. — На ситуацию. На Миру. На себя. На... все.

— А кроме злости?

Я усмехнулся сухо.

— Вы хотите, чтобы я сразу сказал “боль”?

— Я хочу, чтобы вы сказали то, что правда.

Я помолчал.

Потом ответил:

— Унижение.

Он кивнул.

— Хорошо. Еще.

— Беспомощность.

— Еще.

Я потер ладонью лицо.

— Страх.

— Какого рода?

И вот тут я впервые замолчал по-настоящему.

Потому что страх был. Большой. Живой. Стыдный.

Но пока я его не произносил, он как будто оставался меньше.

— Что она... — Я запнулся. — Что она справится без меня.

Психолог чуть наклонил голову.

— Вас пугает, что жена станет счастливой без вас?

Я посмотрел на него с раздражением.

— Звучит так, будто я чудовище.

— А вы?

— Нет.

— Тогда отвечайте.

Я резко выдохнул.

— Да. Меня это пугает.

Пауза.

— Почему?

Я засмеялся коротко, зло.

— Потому что тогда получится, что все эти годы я был не опорой, а обузой. Что без меня ей даже лучше.

— А если это правда?

Вот так.

Прямо между ребер.

— Тогда, — сказал я глухо, — я не знаю, что делать с этой правдой.

Он откинулся на спинку кресла.

— Для начала — выдержать.

— Это вы сейчас красиво сказали “смириться”?

— Нет. Смирение — это уже второй этаж. На первом надо просто не врать себе.

Я смотрел в пол.

Темно-серый ковер. Край ботинка. Чужой кабинет. Моя жизнь, которую, оказывается, можно разобрать на понятные элементы, если перестать орать внутри “я же не самый плохой”.

— Я не был плохим мужем, — сказал я вдруг.

— А каким были?

Вот это раздражало особенно.

Любой мой тезис здесь разворачивали обратно ко мне, как счет.

— Я обеспечивал семью. Я не бросал детей. Не пил, не скандалил, не...

— Не бил, не ночевали где попало, не забирали последние деньги? — закончил он спокойно. — Егор, мужчины очень любят мерить свое качество нижней планкой. “Я же не самый ужасный”. Но это не делает вас хорошим.

Я стиснул зубы.