Все здесь ждали человека из Кёльна. Человек из Кёльна задерживался.

Гордиевский что-то проговорил о свободе и демократии.

— Видел бы ты эту демократию, — я зло усмехнулся, не выдержав всё-таки натиска его излияний.

— Что? — не расслышал он.

Нахмурился, сбившись с мысли.

— Ну ты же видишь, как живут здесь и как живут у нас, — продолжил он, решив, видимо, что высокие материи свободы и демократии такому сиволапому валенку как я, то есть майор Смирнов, недоступны. — Разница заметна всякому.

— Конечно заметна, — согласился я. — У нас под мостами в картонных коробках не ночуют. И не делят районы на безопасные и такие, куда лучше не соваться. И от ночных кошмаров о безработице никто не просыпается. И к врачам идут, не боясь, что после этого похода будет месяц не на что жить.

Я мог продолжать, но не стал.

Гордиевский отмахнулся от моих слов, как от чего-то несущественного. Посмотрел на меня, во взгляде отчётливо проскользнуло высокомерие.

— Я знал, что ты не поймёшь, — он махнул рукой. — Мы говорим на разных языках. Мне плевать, что ты обо мне думаешь. Я себя предателем не считаю. Я пошёл на этот шаг потому, что вижу необходимым бороться с системой. Ради страны. Ради людей, что живут там, забитые и обманутые. Им нужно помочь освободиться.

Он горделиво выпятил подбородок. Наверное, видел себя новым Герценом. Случай был показательным. Сидевший напротив меня человек мнил себя лучше, выше, культурнее других. Считал себя высокодуховной личностью, недооценённой окружающим быдлом. А на самом деле был крысой, предателем, уродом в своей семье.

Господи, и вот этот тщится помогать народу… Тому народу, который на самом деле презирает.

— Доктору Лапидусу вы помогли здорово, — бросил я ему в лицо.

Одухотворённость схлынула с его физиономии, как будто кто-то нажал на кнопку смыва. Глаза, только что горевшие риторическим вдохновением, испуганно забегали.

— Я не хотел этого… Я был против, меня не послушали.

Быть причастным к кровавому убийству ему явно не хотелось.

Он что-то заговорил о неизбежности жертв. О том, что это неприятно, но что будущее торжество свободы того стоит. Смотреть на него и слушать всё это было брезгливо.

— Давай не надо рассказывать мне про идеи и про убеждения, — прервал я, прихлопнув ладонями по пыльной поверхности стола. — Я знаю, что ты берёшь за своё предательство деньги. А ещё мне известно, как началось твоя вот эта, — я с иронией указал на скучающих английских мордоворотов, — борьба с режимом. Ты тут заливаешься про идеалы, а по факту полиция приняла тебя без штанов в шведском борделе. На том тебя и завербовали.