Трындец!

В горле снова першит.

— Вы заболели? Простудились? — встревоженно говорит санинструкторша.

Её большая грудь так волнительно подымается и опускается, что у меня самого при каждом её движении что-то взлетает и ухает внутри.

Вот что значит, давно не было женщины.

Путано поясняю:

— Никак нет. Со мной всё хорошо… Только…

— Знаю-знаю, на складах пусто… Сколько раз я уже слышала это! — фыркает берегиня.

— Вы всё правильно заметили — на складах многого из вашего списка нет, и я не уверен, что будет в ближайшее время, — рано радуюсь я.

— Господин штабс-ротмистр! — голос Софьи Александровны становится твёрдым как алмаз, — если вам дороги ваши солдаты, потрудитесь, пожалуйста, привезти мне всё, что здесь написано.

Я ухмыляюсь.

— Разрешите выполнять?

— Выполняйте!

Разворачиваюсь на каблуках в направлении дверей.

— Хотя нет, постойте…

— Слушаюсь! — возвращаюсь в исходное положение.

— Вот тут пузырёк, в нём таблетки от простуды. Принимайте три раза в день после еды. Теперь можете идти!

Забираю пилюли и с облегчением покидаю медпункт. Оказавшись на улице, тут же перехожу на быстрый шаг — не хватало, чтобы догнали и вручили ещё пару таких списков.

Судя по всему, за Софьей Александровной не заржавеет.

Наступает время отбоя, а до моего уха доносится бренчание гитары. Так… дело дошло до серенад.

Одеваюсь, выхожу из тёплого прогретого помещения на холод.

Трубецкой в лихо заломленной фуражке и расстёгнутом кителе бренчит на гитаре, сидя перед костром. Вид у него возвышенно-романтический.

Завидев меня, вскакивает, застёгивается и опускает гитару, приставив к ноге как винтовку.

Отсюда до медпункта рукой подать. Софья Александровна хоть и не вышла на улицу, наверняка всё слышит.

— Что исполняете, корнет?

— Романс, господин штабс-ротмистр.

— У цыган в ресторане подслушали?

— Никак нет. Это из репертуара госпожи Вяльцевой. Она пела их у нас в доме. Я запомнил…

Фамилия артистки ничего мне не говорит, но раз Трубецкой произносит её чуть ли не с благоговением — видать, звезда не из последних.

Показываю на гитару.

— Позволите?

— Конечно, господин штабс-ротмистр.

Упс, на гитаре семь струн вместо привычных шести… Засада.

Но пальцы сами начинают бегать по грифу и брать нужный аккорд. Кое-что могём! Ну то есть — могем.

Исполняю вольную интерпретацию детского хита «Спят усталые игрушки», потом возвращаю инструмент Трубецкому.

— Ложитесь отдыхать, корнет. Кто знает, что ждёт нас в завтрашний день!

Снова иду к себе, ложусь на кровать и закрываю глаза.

В той жизни, кроме мамы, у меня не было той женщины, которую я бы действительно любил. Может, хоть в этом мире повезёт больше?