— Как на параде идут, рисоеды, — Фрейзен прищурившись, всматривается в наступающих японцев. — Что делать будем, господин ротмистр?

— Воевать, поручик.

И уже громко, для всех:

— Огонь! Беглый!

Сухая винтовочная трескотня мне ответом.

Бьют пулеметы. Падают убитые, но враг продолжает идти, перестраивая и смыкая цепи на месте погибших.

Жуткое зрелище. Ещё и оркестр с музыкой. Что ж, самурай мёртв, даже если еще пока жив. Только он не догадывается об этом. Пока…

Приникаю к прицелу и как в тире расстреливаю всю обойму. Приближающиеся фигурки падают. Некоторые встают и снова идут.

Перезаряжаю винтовку. Фрейзен смотрит на меня безумными глазами.

— Они, что совсем смерти не боятся?

— Это особая философия, тёзка. Только сейчас она же и работает против них.

— Простите, но как?

— А вот так. На мишени, а одно загляденье. Выбирай любую…

Японцы все ближе. Вместе с бравурными звуками теперь долетают сквозь треск пальбы и слова песни, которой самураи бодро себя подгоняют в свою атаку.

'Митти ва роппяку хатидзи: ри

Нагато но ура о фунадэ ситэ

Хая футтосэ о фурусато но

Яма о харука ни нагамурабэ!..'[1]

— Хорошо поют, — усмехается Фрейзен.

После моих слов к нему вернулось душевное равновесие.

Японцы падают под нашими пулями, но продолжают идти вперед.

Слева замолкает пулемет. Либо перегрелся, либо кончились патроны у Жалдырина.

Пулемет Буденного справа выдает короткие по несколько патронов очереди. У всех боеприпасы на исходе.

А японцы, хоть и изрядно поредевшие, еще не сделали ни одного выстрела. И по-прежнему, сохраняют численное преимущество.

Неожиданно один из рядовых, прибывших за мной с Фрейзеном, отбрасывает винтовку в сторону и с диким испуганным воем выскакивает из окопа и бежит в тыл.

Фрейзен со злостью смотрит на удаляющуюся фигуру.

— Вот каналья…

— Бросьте, поручик, не судите строго, тут любой струхнет до мокрых штанов, — остужаю порыв его злобы я.

— И вы? — недоверчиво округляет глаза он.

— И я. Что я не человек что ли?

— Даже не знаю, что вам и сказать…

Выстрел. Сухо щелкает боек револьвера — барабан пуст.

Торопливо перезаряжаюсь. Дрожащими пальцами засовываю латунные цилиндрики в воняющие кислым сгоревшим порохом каморы барабана.

Целюсь. В прорези прицела уже близкая фигура какого-то японского лейтенанта чуть впереди шеренги своих солдат с примкнутыми жалами штыков.

Выстрел.

Лейтенант заваливается вбок. Но его шеренга не сбивается с темпа. Разинутые рты выталкивают из себя бодрое:

'Сора но кумора мо ке: харэта

Хитокава такаки Фудзи но яма

Минэ но сираюки киюру то мо

Тэгара о татэси масура но