— Слышь, Грунь, мент какой-то приперся. Расспрашивает всех, фотки показывает, знает ли кто. Одна ты осталась. У заведующей в кабинете. Пойдем, проведу.

— А то я не знаю, куда идти.

— Да я предупредить хотел, там что-то про тебя Степанова с Гориной шептались.

— Пусть шепчутся, мне-то что? Спасибо, Паша.

В кабинете заведующей сидел молодой, в штатском, в сером костюмчике, волосенки прилизанные, рожа подхалимная — такой далеко пойдет. Подскочил к ней, махнул перед лицом красной книжечкой, да только Агриппина и не таких ловкачей за руку хватала. Прочитала всё сразу, но решила, что полуграмотной дурочке больше веры будет.

Лейтенант Карамышев разложил на столе уже знакомые фотографии: точно такие она видела на листовке, которую показывал Саня Григорьев, только эти качеством были получше, большие, на блестящей бумаге. Ей стало понятно, о чем шептались Степанова с Гориной: они как раз в тот день, когда Надя пришла, работали, теперь ждали, что скажет Груня, чтобы выслужиться, если что. У нее не оставалось другого выхода, кроме как схватить Надину фотографию и, ткнув в нее грязным пальцем (кагебист брезгливо поморщился) заявить:

— Так это ж Надька! Она у меня жила!

Лейтенантик аж подпрыгнул от радости, выгнал всех из кабинета, начал названивать кому-то. Мялся что-то, отпрашивался на день рождения невесты. Тютя, а не кагебист. Как их таких набирают туда? Расспрашивал, конечно, про Надю, но видно было, что мыслями уже далеко…

Скоро приехали двое других, тоже в костюмчиках, немного постарше. Дали переодеться и помыть руки, даже попросили прощения, что придется сумку осмотреть. Вежливые, заразы.

Повезли Груню как царицу, на черной «Волге». На заднем сиденье рядом с ней сел писаный красавец: лет тридцать пять, на висках уже волосы седые пробиваются, усики щеточкой, ровненькие, брови как щипчиками щипаные, одеколоном политый вкусным, не «Тройным», заграничным, наверное. Думать ничего не думала, незачем уже. Говорить надо только правду, тогда не запутаешься. Не всю, конечно, но кто ж всё таким рассказывать будет.

Подъехали к обычному дому, остановились, тот, что спереди сидел, даже дверцу открыл ей, руку подал. Зашли в ничем не примечательный подъезд, поднялись втроем на лифте на четвертый этаж. Всё молча, будто не вместе. Усатый из кармана ключ вытащил, открыл, дверь простая, ручка краской испачкана, сам вперед зашел, показал, чтобы подождали. В комнате пошептался с кем-то, вышел, показал Груне рукой, куда идти.

Из мягкого кожаного кресла навстречу ей встал мужчина средних лет. Чисто барин какой-то: холеный, лицо властное, такой бровью двинет, все бегом исполнять кинуться. Поправил пиджак, поздоровался, представился: Николай Дмитриевич. Вежливый, собака. Пригласил сесть на рядом стоящее кресло, дескать, уважает. «Пряником брать собрался», — подумала Груня, усаживаясь поудобнее. Усмехнулась про себя, как она чудно, должно быть, смотрится сейчас: маленькая, ноги висят, в старенькой драповой юбке, уже не коричневой, а почти серой, красной кофте с подвернутыми рукавами, горб торчит, глаз бельмом покрыт, волосы из-под косынки торчат — натурально ведьма.