— Николай Дмитрич, — подала голос Груня. — Я разуюсь, ноги болят. Простите уж.

Начальник встал, подошел к ней и помог снять ботинки. «Вот это припекло им», — подумала она, но виду не подала, только смущенно улыбнулась, одергивая юбку, чтобы не были видны штопаные чулки. На этом вежество не кончилось: усатый принес здоровенный заварник, блюдо с баранками и шоколадными конфетами, поставил на низенький столик и ушел.

Начальник сам разлил чай по чашкам, предложил, мол, угощайся. А после чая началось. Николай Дмитрич всю душу из нее вынул. И про маму выспрашивал, и про родню в Петушках, и про соседей по квартире, и про работу в магазине. С подковыркой, с хитринкой: спросит, поговорит, а потом опять вернется, по-другому спросит. И чаек подливает, зараза, спрашивает, не устала ли Агриппина Алексеевна, не принести ли чего еще. А чего отказываться? Усатенький куда-то метнулся, привез сверток с бутербродами, яблоки. Сели, перекусили, а потом опять Дмитрич продолжил вытягивать из нее душу. Груня и отвечала, рассказывала, всё что было: и чем кормила, и что трусы даже купить пришлось, потому как у убогой и переодеться не во что было. И про Вадьку-алкаша рассказала, как тот несчастную девочку изнасиловать хотел. Жалела, что Надька сбежала и платок унесла. А платок хороший был, теплый, почти новый. А деньги не украла жиличка, так и остались на полочке под бельем двенадцать рублей лежать, значит, чистая душа.

Спросил еще, почему она не побоялась пустить странную чужую девчонку к себе. Груня засмеялась:

— Вы, Николай Дмитрич, на меня посмотрите, я сама кого хошь испугаю. Я кошку не завожу, боюсь, сбежит от меня. А тут живая душа, сама попросилась, хоть поговорить было с кем.

Самые подлючие и важные вопросы Дмитрич приберег напоследок. Он долго сокрушался, что несчастная девочка попала в нехорошую историю, ей бы помочь, да вот только найти никак не получается. Может, родня какая есть, не вспоминала?

— Рассказывала, как же, — первый раз соврала Груня. — Говорила, в Белоруссии у нее кто-то есть навроде. Не то Гродно, не то Гомель, точно не помню. Дайте мне чайку, Николай Дмитрич, и конфеток еще, в горле пересохло всё.

Второй и последний раз она соврала про то, что не видела девчонку больше никогда. Тут риска не было никакого: Ленка не расскажет, как оказалось, органы гнобят ее за брата-моряка, сделавшего ноги в Швецию, так что она из вредности молчать будет. А Валька-вертухайка последние три недели из запоя не выходит, там и спрашивать некого. Можно было, конечно, рассказать и про то, что Надя еще раз возвращалась, но Груня решила: хватит. Если что всплывет, скажет — испугалась, мол, простите дурочку. Да и начальник поскучнел, устал. Сколько пришлось языком болтать, а всё напрасно.