А по ночам я сражался вместе с ульверами и с дельфинами, страдал от ран, мерз под ледяными ветрами, всматривался в ночную даль, чуя приближение новой твари. Я даже спросил у Простодушного, как он нынче ощущает стаю, что снится ему. Херлиф сказал, что чувствует и прибавку сил, и новые дары. Мир и впрямь становился шире и богаче, но ничуть не понятнее, чем прежде. Слух, нюх, зрение — всё поменялось. В каждом хирде обязательно есть тот, кто может угадывать тварей издалека благодаря своему дару. Но Херлифу не снились чужие сны, и его не терзали чужие страсти.

После очередного хирда я всё же подошел к Рагнвальду и предупредил, что скоро мой дар не сможет вобрать ни одного человека. Тогда конунг остановился на ближайшем острове и отправил меня с несколькими воинами на охоту, чтобы добыть недостающую до сторхельта руну. Конечно, это были лучшие из лучших: Гейр, Стиг Мокрые Штаны и еще трое конунговых дружинников. И конечно, никто не собирался давать мне сражаться с тварью один на один.

Я чувствовал себя горшком с кипящим маслом, который бережно несли к Гейрову острову, боясь расплескать или выронить. Это изрядно злило, ведь я всегда полагался лишь на свои силы и на силы своего хирда, но бучу не поднимал.

Мы отошли от херлида почти на сутки и лишь тогда приметили тварь. Ну как приметили, скорее ощутили ее семнадцать рун. Сама она была почти невидима среди льдов и снегов Северного моря из-за прозрачно-белого меха. Когда сторхельты распяли на льду многохвостую лисоподобную тварь, вогнав в лапы тяжелые копья, мне оставалось лишь отыскать ее сердца и пронзить их. Но ни кипящая благодать, ни заветная пятнадцатая руна не порадовали меня. Я лишь попросил Скирира не наказывать моих сыновей слишком тяжелым условием.

После Стиг протянул мне бурдюк:

— Тут сердце очень сильной твари. Рагнвальд подобрал для тебя лучшее.

Будто я не вольный хёвдинг, а сраный жеватель угля, балованный ярлов сынок, которому отец дарит и хирд, и руны, и броню.

Я отошел в сторону, разрезал ножом бурдюк, кое-как выковырял из закаменевшего на морозе жира здоровенное черное сердце, которое выглядело так, будто отлито из железа. Покрутил в руках, повертел, а потом вонзил в него зубы.

Для перехода в сторхельты проводник не нужен. Во мне уже была твариная плоть, и сейчас я всего лишь усиливал тело, а не менял его. Потому я грыз мерзлое сердце, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, проглатывал, почти не жуя, и снова откусывал. Я ощущал, как ползет вниз по горлу каждый кусочек, как он хладным камнем ложится в желудок. И больше ничего.