— А что именно привёз? — поинтересовался Анвар.

— Командир подсказал. Я-то здешние запросы не знаю. Самовары прихватил, сотню штук. Всяких: от четвертных до солидных. Для пробы. Ну и мёду, мануфактуры, инструмента доброго: топоры, пилы, скобяной товар по мелочи.

— Лавку бы свою открыть, — задумчиво проговорил Анвар. — Оптом Хафизу сбагрить — оно, конечно, просто, но прибыль упустим изрядную.

— Чего тут думать? Лавка — дело верное. Раскрутимся, — поддержал его Макар, но на полуслове осекся и замолк.

Анвар, погружённый в коммерческие мысли, поднял взгляд и понял причину. Они вышли к невольничьим рядам. Макар, впервые в жизни видевший живой товар, замер, нахмурив брови, и тяжело смотрел на людей, выставленных напоказ.

— Не видал такого раньше, Макар? — тихо спросил Анвар.

— Не доводилось, — глухо отозвался тот.

Они медленно двинулись вдоль помостов. Анвар остановился у пленника со славянскими чертами лица, заросшего до такой степени, что и возраста не угадать.

— Ты кто? Русский? — обратился к нему Анвар.

— Абрамов Третьяк, — нехотя, с хрипотцой ответил невольник. — Торговый человек из Астрахани.

— Как же ты здесь очутился? — подал голос Макар.

— Доля такая. Шёл с товаром, налетели пираты. Товар пропал, меня — в ярмо.

— Давно маешься?

— Месяцев шесть, почитай, — вздохнул Третьяк так, что стало ясно: каждый день из этих шести был вечностью.

— Что угодно господам? — тут же подлетел продавец. — Отменный раб, молодой, сильный!

— Почём просишь? — спросил Анвар.

— Всего-то сто золотых.

— Сколь-ко? — глаза Макара полезли на лоб.

— Не горячись, Макар, — осадил его Анвар. — Запрос — не цена. Торг уместен.

— А умеешь что? — вполголоса спросил Макар у Третьяка.

— Грамоте разумею. И по-османски говорю.

— Торговля, значит, своя была?

— На восемь тысяч добра вёз. Кровных, своих. Долгов никому не оставил, и то ладно.

— Семья, выходит, есть?

— Нет, не женился. Семья — это мать с сестрой. Слышь, люди добрые… Черкните словечко родным: мол, жив их Третьяк, не сгинул. Матушка моя, Евдокия Абрамова, на Второй ремесленной в Астрахани живёт. Отца, царствие небесное, схоронили уже.

— Говоришь, по-османски разумеешь? — уточнил Анвар.

— Разумею. Не шибко гладко, но понимаю и говорю. Татарский знаю, они схожи.

— Эй, православные, — донесся тихий, полный отчаяния голос от соседнего пленника со шрамом на щеке, — и меня не обойдите взглядом.

— Ты чей будешь?

— Аглай я, из Казани. По-татарски и по-османски ведаю. — Он перешел на шёпот: — Только нрав у меня дурной. Чую, либо прибьют меня тут, либо на галеры сплавят. Месяц уже тут гнию.