Бенкендорф кивнул и вернулся к бумагам.
Глава 28
Полмиллиона рублей проигрыша — такое не забывается и не прощается. Слух о моей игре взорвал Петербург. В аристократических гостиных, в офицерских собраниях, за карточными столами Английского клуба — всюду только и говорили что о ночной баталии с Вяземским и Гурьевым.
Говорили, спорили, перетирали косточки. И чем дальше, тем отчётливее в этом гуле проступала одна мерзкая нота: шулер. Дескать, честным путём такие деньги не выигрывают. Слух этот раздували умело и целенаправленно, словно кто-то дирижировал сплетнями из-за кулис.
Я не сомневался: Вяземский пытался реабилитироваться. Огромный проигрыш жег ему карман и самолюбие куда сильнее, чем он готов был признать. Оправдать своё фиаско можно было лишь одним способом — объявить противника нечестным игроком. И он старался, князь, старался изо всех сил, раскидывая сети клеветы по всему светскому Петербургу.
Вяземский, чувствовалось, действовал не в одиночку. У него нашлись влиятельные помощники — те, кому моя быстрая карьера стояла поперёк горла. И вместе они раздували пламя клеветы с удивительной слаженностью.
Сплетня — оружие медленное, но верное. Сперва я не придавал значения шёпоту за спиной. Я вообще никогда не принадлежал к числу завсегдатаев великосветских гостиных, где только и делают, что перемывают косточки ближним. Пусть себе судачат, думал я. Однако вскоре стало ясно: это не просто пустая болтовня. Это хорошо продуманная атака.
Разговоры перешли в иную плоскость. Теперь уже не моё самолюбие было под ударом, а моё положение. Всё настойчивее звучала мысль: человек с запятнанной репутацией, карточный шулер (пусть и мнимый), не смеет находиться подле государя. И вот это было уже по-настоящему опасно.
Зимний дворец. Кабинет императора.
Бенкендорф стоял перед государем, держа в руках еженедельный доклад. В глубоком кресле у окна расположился цесаревич Александр — отец настойчиво приучал наследника к тонкостям управления империей.
Николай Павлович посмотрел на закончившего доклад Бенкендорфа. Взгляд его был тяжёл.
— Александр Христофорович, — голос императора звучал сдержанно, но в нём угадывалось раздражение, — объяснитесь, насчёт нашего неугомонного князя Иванова-Васильева. Слухи дошли до меня, и слухи, скажу я вам, прескверные. Что там стряслось на самом деле?
— Ваше величество, мне доподлинно известны все обстоятельства дела, — Бенкендорф выдержал паузу, — и я готов доложить их со всей откровенностью.
— Слушаю вас.
Шеф жандармов говорил обстоятельно, не упуская деталей. Император слушал молча, лишь изредка сдвигая брови. Цесаревич поднялся с кресла и приблизился к отцовскому столу, ловя каждое слово.