Когда всё нужное оказалось свалено у кромки воды, я наконец выпрямился и посмотрел на солнце. По ощущениям — уже самый обед. Желудок тут же напомнил, что с утра во мне, кроме чая и злости на окружающий мир, толком ничего не было. Да и эти двое, когда проснутся, будут смотреть на меня глазами голодающих Поволжья.

— Ну да… сначала жрать, потом трудовой подвиг, — пробормотал я.

Ради дорогих гостей, я решил расстараться, потратить свой стратегический запас — сазана, весом под пять кило, что уже два дня жил у меня возле берега, привязанный на кукан из лески. Шиковать, так шиковать. Запеку его в угле.

Я присел у костровища, заново разжёг огонь. Сухие щепки схватились быстро, потом занялись ветки потолще. Дымок пошёл ровно вверх, без ветра. Дров я подкинул побольше, мне нужны были угли.

Пока костер прогорал, я вытащил пленную рыбу, и зверски с ней расправился. Сделал харакири бедолаге, выпустив кишки. Ловко, на автомате. Нож как влитой сидел в руке, внутренности полетели в кусты. Потом еще бьющегося в агонии сазана посолил, и замуровал в глину. Не гуманно, каюсь, но зато свежее продукта не бывает.

Через полтора часа обед был готов, а я буквально давился слюной. Едва я разбил слой глины, как сразу запах пошёл. Хороший. Вкусный. Такой, от которого даже у сытых человек внутри что-то начинает шевелиться, а уж у голодного и подавно.

Пока сазан немного остывал, исходя паром, я снова подкинул немного дров и повесил над костром котелок с водой. Чай тоже не повредит. Оглянулся на рыбаков.

Лёха всё ещё дрых, раскрыв рот, как молодой карась на песке. Храпел с таким чувством, будто хотел перекричать выпь в камышах. Виктор Ильич спал тише, но тоже крепко. Только один раз поморщился во сне и осторожно подтянул больную ногу.

— Ну всё, хорош хороводы водить, — сказал я. — Подъём, курортники.

Сначала подошёл к Лёхе и легко ткнул его носком сапога в бок.

— Эй. Орёл. Вставай.

Тот дёрнулся, резко открыл глаза и уставился на меня так, будто не сразу понял, где вообще находится.

— А?.. Чего?..

— Обед говорю, — сказал я. — И трудотерапия после него.

Он моргнул, сел, поморщился, схватился за спину и тут же зашипел:

— Ох, мать твою… Лучше бы я ещё поспал.

— Это ты сдуру так говоришь, — ответил я. — Сейчас пожрёшь — поумнеешь.

Он принюхался и сразу оживился.

— О-о… А вот это уже разговор.

— Не радуйся раньше времени, — сказал я. — Там не шашлык и не осетрина. Что есть, то и жрём.

Потом подошёл к старшему.

— Виктор Ильич. Подъём.

Тот открыл глаза почти сразу, без дёрганий, будто и не спал толком, а просто лежал с закрытыми веками.