Он перевернулся на бок, чтобы видеть моё лицо. В темноте я различала только его глаза — серые, блестящие, серьёзные.

— Я никогда не встречался, — сказал он. — Никогда не говорил женщине, что люблю. Я даже не уверен, что умею любить.

— Умеешь, — сказала я. — Ты просто боишься.

— Боюсь, — согласился он. — Безумно боюсь. Что ты уйдёшь. Что я тебя разочарую. Что ты увидишь меня настоящего и... не захочешь остаться.

Я провела рукой по его щеке. Колючей, небритой.

— Я уже вижу, — сказала я. — Ты печёшь хлеб в пять утра, потому что не можешь спать. Ты хранишь мои записки в бумажнике. Ты называешь меня «булочкой» и сжираешь мои круассаны до крошки. Какой же ты ещё настоящий?

Он усмехнулся. Криво. Почему-то это было очень трогательно.

— Ты невыносима, Пирогова.

— Я знаю.

Он поцеловал меня. Не жадно, не грубо — медленно, осторожно, как будто пробуя на вкус в первый раз. Я чувствовала его дыхание, его пальцы, запутавшиеся в моих волосах.

— Варя, — сказал он, отрываясь.

— М?

— Я не знаю, что мы делаем. Не знаю, как это называется. Но я знаю, что не хочу, чтобы это заканчивалось. Ты... ты единственная, кто не боится меня на кухне. Единственная, кто спорит. Единственная, чьи круассаны я ем по утрам.

— Это всё ещё не ответ, — прошептала я.

— Это лучший ответ, который я могу дать сейчас, — сказал он. — Я здесь. Я с тобой. И пока ты не выгонишь меня... я никуда не уйду.

Я заплакала.

Он вытер слёзы большим пальцем.

— Ты плакса, Пирогова.

— Ты сволочь, Гордеев.

— Я знаю.

Я поцеловала его сама. Губы солёные от слёз. Тёплые. Он отвечал — медленно, глубоко, как будто мы целовались не в десятый, а в первый раз.

— Я хочу тебя, — сказал он. — По-другому.

— Как?

— Не как раньше.

Он перевернул меня на спину. Лёг сверху, но не давил — опёрся на локти, нависая, но не касаясь. Я чувствовала его тепло, его дыхание на своей шее.

Он целовал мои веки. Брови. Переносицу. Кончик носа. Щёки.

— Закрой глаза, — сказал он.

Я закрыла.

— Слушай, — прошептал он мне в ухо. — Я не буду говорить красиво. Я не умею. Но я скажу так, как умею.

— Говори, — выдохнула я.

— Когда ты уходишь после смены, я смотрю тебе вслед. Дольше, чем надо. Когда ты смеёшься — даже над тем, что я не шучу, — у меня внутри что-то щёлкает. Когда ты называешь меня «козлом», я хочу тебя поцеловать. Не наказать. Поцеловать.

Я открыла глаза.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее, Пирогова.

Он поцеловал меня. Глубоко. Медленно. Его язык скользнул между моих губ, и я почувствовала его вкус — виски, табак, сладкий след моей помады.

— Я хочу войти в тебя, — сказал он. — Медленно. Очень медленно. Ты позволишь?