— Варя...
— Не надо. Я поняла. Ты — как всегда сам по себе. А я — дура, что поверила.
Я бросила трубку.
Села на пол в прихожей и разревелась.
Впервые за много лет.
Так, чтобы мама не слышала.
Глава 16
Глава 16
На следующий день я подала заявление.
Не ему. Илье.
— Ты уверена? — спросил Илья, глядя на меня поверх очков.
— Уверена.
— Из-за Гордеева?
— Из-за себя.
— Варя...
— Я сказала.
Я подписала заявление.
Собрала свои вещи.
Поставила коробку с инструментами у выхода.
Гордеев стоял в дверях горячего цеха и смотрел на меня.
— Что ты делаешь? — спросил он. Тихо. Так тихо, что я едва расслышала.
— Увольняюсь.
— С ума сошла?
— Впервые в жизни я в своём уме, — сказала я, глядя ему в глаза. — Ты не сказал мне. Две недели. Ты думал. Решал. А я... я не могу быть с мужчиной, который не может сказать мне правду.
— Я ещё не решил.
— Ты уже решил, — сказала я. — Иначе сказал бы.
Он шагнул ко мне.
— Варя, не уходи.
— Тогда скажи, что остаёшься.
— Я...
— Скажи. Прямо сейчас. Скажи, что ты выбираешь меня. И я останусь.
Он молчал.
Смотрел на меня.
И молчал.
Я ждала.
Секунду.
Две.
Десять.
— Я не могу, — сказал он наконец. — Я не могу сейчас.
— Тогда прощай, Дмитрий.
Я взяла коробку и вышла.
Вслед мне летели его слова.
— Пирогова, вернись!
Я не вернулась.
Потому что, если бы вернулась, я бы сломалась.
А я не хотела ломаться.
Не из-за него.
Глава 17
Глава 17
Семь дней после увольнения я не выходила из дома.
Ну, то есть формально я выходила — в аптеку за мамиными таблетками, в магазин за гречкой и курицей, дважды в прачечную. Но душой я была в чёрной дыре, которая разверзлась у меня в груди в тот момент, когда я сказала «прощай, Дмитрий».
Мама молчала три дня.
Потом не выдержала.
— Варь, — сказала она, входя в мою комнату без стука (она всегда так делала, и это бесило меня с детства). — Ты собираешься жить или будешь лежать пластом до Нового года?
— Я думаю, мам, — простонала я в подушку.
— О чём? О том, какой ты была дурой, что ушла? Или о том, каким он был козлом, что не остановил?
Я села на кровати. С растрёпанными волосами, без помады, в его футболке, которую забыла вернуть. В той самой, чёрной, которая пахла им — табаком, солью, корицей. Я стирала её три раза, но запах не выветривался. Или мне только казалось.
— Он не сказал мне, мам, — сказала я. — Две недели молчал. Думал, уехать или остаться. И даже не спросил.
— А ты спросила его?
— О чём?
— О том, что чувствуешь ты. Ты ему сказала, что любишь?
Я замолчала.
Потому что не сказала.
Ни разу.
— Вот, — мама села на край кровати и погладила меня по голове, как в детстве. — Вы оба дураки. Ты боишься признаться, потому что он тебя бросит. А он боится признаться, потому что... ну, потому что он мужик, и у него вместо сердца — кусок льда.