— А если хочу? — спросила я, плача и смеясь одновременно.
— Тогда буду называть. Каждый день. Ты моя булочка. Моя сладкая, невозможная, наглая булочка.
Он достал кольцо.
Маленький сапфир. Мой любимый камень.
— Ты запомнил, — прошептала я.
— Я запоминаю, — сказал он. — Я всё запоминаю. Что ты любишь сапфиры. Что ты боишься включать свет. Что ты смеёшься, когда я целую тебе живот. Что ты...
— Дмитрий, — перебила я.
— Что?
— Да. Да, я выйду за тебя. Тысячу раз да.
Он надел кольцо мне на палец.
Встал.
Поцеловал.
Прямо на лестничной клетке.
Из соседней квартиры вышла тётя Клава с мусорным ведром.
— Ой, — сказала она. — Молодёжь, вы бы в комнату пошли.
— Сейчас, — сказал Дмитрий, не отрываясь от моих губ. — Важный момент.
Тётя Клава вздохнула и ушла обратно.
Мы зашли в квартиру.
Мама стояла на кухне с полотенцем и улыбалась.
— Ну наконец-то, — сказала она. — Я уж думала, ты никогда не догадаешься, сынок.
— Сынок? — переспросил Дмитрий.
— Ты теперь сынок. У меня дочка и сынок. Хлеб будете?
— Будем, — сказала я.
— Сначала поженимся, — сказал Дмитрий.
— А потом хлеб, — сказала мама. — Успеется.
Мы сели за стол.
Я — с кольцом на пальце.
Он — с моей рукой в своей.
Мама — с пирогами.
Запах ванили и корицы.
Хлеб в духовке.
И счастье.
Такое простое.
Такое долгожданное.
ЭПИЛОГ
ЭПИЛОГ
Через полгода.
Мы не стали делать пафосное торжество.
Поженились на кухне ресторана «Север». Я — в красном платье, с красной помадой, с пышной юбкой, которая шуршала, когда я шла. Дмитрий — в белом кителе, но без крахмального воротника, а с бабочкой в красный горошек (я настояла).
Повара накрыли столы прямо в зале. Олег был свидетелем. Илья — тамадой.
Мама сидела в первом ряду и плакала.
— Не плачьте, Ольга Петровна, — сказал Дмитрий, беря её за руку. — Я теперь ваш сын. Буду за ней присматривать.
— Она тяжёлая, — сказала мама.
— Я сильный, — сказал Дмитрий.
Я засмеялась.
Мы танцевали наш первый танец не под медляк, а под «Королеву ночи» — потому что Дмитрий сказал: «Я не умею танцевать медленно, только быстро или никак».
Он кружил меня по кухне, между разделочными столами, и я смеялась так, что болел живот.
— Я люблю тебя, Варя, — сказал он, когда танец кончился.
— А я люблю тебя, Гордеев. Даже когда ты кричишь на поваров.
— Я больше не кричу.
— Врёшь.
— Немножко кричу. Но меньше.
Он поцеловал меня.
Прямо при всех.
Повара захлопали.
Мама зааплодировала.
Кто-то крикнул: «Горько!»
Мы пили шампанское. Ели мои десерты. И его мясо.
А в конце вечера, когда все ушли, мы остались вдвоём на кухне.
Стояли под светом лампы.
Он держал меня за руку.
— Спасибо, — сказал он.