— Булочка?
— Пропёкшаяся, — подтвердила я. — С хрустящей корочкой. Моя.
Он усмехнулся.
Потом кончил сам — с рыком, с руганью, с моим именем на губах.
Мы лежали в темноте.
Я на его груди. Он гладил меня по спине.
— Варь, — сказал он.
— М?
— Ты вернёшься в ресторан?
— Не знаю. Я уволилась.
— Я найму тебя обратно. С повышением.
— Не надо повышения. Просто... просто не кричи на меня при всех.
— Не могу обещать, — сказал он.
— Тогда не наймусь.
— Хорошо, буду кричать тихо.
Я ткнула его в бок.
— Ты невыносим.
— Я знаю. Но ты всё равно меня любишь.
— Люблю, — вздохнула я. — Какая дура.
— Моя дура.
— Твоя.
Мы замолчали.
— Дмитрий, — сказала я через минуту.
— М?
— Ты правда отказался от Питера? Из-за меня?
— Из-за тебя. И из-за мамы твоей. И из-за хлеба, который я пеку в пять утра. И из-за того, что без тебя... всё не имеет вкуса.
— Ты поэт, Гордеев.
— Я шеф-повар, Пирогова. Я говорю о вкусе.
— И всё же, — я приподнялась на локте. — Ты не пожалеешь?
— Никогда, — сказал он. — Я никогда ни о чём не жалел. Кроме одного.
— Чего?
— Что не сказал тебе раньше. Что не позвонил. Что не прибежал, когда ты ушла.
— Ты прибежишь в следующий раз?
— Не будет следующего раза, — сказал он. — Потому что я больше не отпущу.
Он обнял меня.
Крепко.
Так, что я не могла дышать.
Но мне было хорошо.
Глава 27
Глава 27
На следующий день я проснулась от запаха свежего хлеба.
Открыла глаза.
Дмитрий стоял у плиты — голый по пояс, в джинсах, месил тесто. Волчица на плече двигалась.
— Ты опять не спишь? — спросила я сонно.
— Опять, — сказал он, не оборачиваясь.
— Который час?
— Шесть утра.
— Мы уснули в четыре. Ты спал два часа?
— Я спал два часа, — подтвердил он.
— Ты ненормальный.
— Возможно.
Я встала. Подошла. Обняла его со спины. Прижалась щекой к татуировке.
— Пахнешь мукой, — сказала я.
— Я месил тесто.
— Дай попробую.
Он отщипнул кусочек сырого теста. Протянул мне.
Я попробовала.
— Кисловато, — сказала я.
— Ржаной. Так и должно быть.
— Как твой характер.
— Как твой язык, — парировал он.
Я улыбнулась.
— Дмитрий.
— М?
— Мы теперь вместе? По-настоящему?
Он повернулся ко мне. Взял моё лицо в ладони — в муке, в тесте.
— Мы теперь вместе, — сказал он. — По-настоящему. На публику. При всех. И если кто-то скажет что-то про то, что ты «спишь с шефом», я...
— Что?
— Я выдеру язык и подам на тарелке. С гарниром из его же гордости.
Я расхохоталась.
— Ты дикий.
— Я Гордеев.
Он поцеловал меня. Коротко. По-утреннему.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я тоже тебя люблю. Даже когда ты месишь тесто в шесть утра и будишь меня.
— Я не будил. Я тихо месил.
— Ты шумел кастрюлями.
— Я всегда шумлю кастрюлями.