Катя стоит в дверях, загородив проход. На пороге — Кирилл.

Мое сердце проваливается куда-то в живот. Я не видела его восемь месяцев. С тех пор как суд поставил точку в вопросе опеки, он исчез. Не звонил. Не писал. Не пытался увидеть Аленку.

И вот сейчас он здесь. В дорогом пальто, с букетом роз, с той самой улыбкой, от которой я когда-то теряла голову.

— Анна, — говорит он, глядя на меня поверх Катиного плеча. — Привет.

— Что тебе нужно? — мой голос звучит ровно. Слишком ровно.

— Поговорить.

— Нам не о чем говорить.

— Ты так думаешь? — он чуть наклоняет голову. — А я думаю, что отец имеет право видеть дочь.

Катя оборачивается ко мне. В ее глазах — вопрос: выгонять или вызывать полицию?

Я киваю ей. Она нехотя отступает, но остается в прихожей, скрестив руки на груди.

— Зайди, — говорю я. — Но Аленку не буди. И у тебя пять минут.

Кирилл переступает порог. Проходит на кухню, садится на стул. Оглядывается. Я вижу, как его взгляд цепляется за чужую кружку на столе — Катину. За детские рисунки на холодильнике. За мою новую жизнь, в которой ему нет места.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит он.

— Не надо.

— Что — не надо?

— Комплиментов. Ты пришел не за этим.

Он вздыхает. Ставит розы на стол. Я смотрю на них и чувствую тошноту. Он всегда дарил розы. Красные. Стандартные. Потому что не утруждал себя тем, чтобы запомнить: я ненавижу розы.

— Я хочу вернуться, — говорит он.

Тишина.

Я смотрю на него. На его идеально выбритые скулы. На дорогие часы. На глаза, в которых нет ни капли раскаяния.

— Ты псих, — говорю я спокойно.

— Анна…

— Ты трахнул другую в моей постели. Ты смотрел мне в глаза и врал про командировки. Ты пытался отсудить у меня дочь, когда понял, что я не прощу. А теперь ты заявляешься с розами и говоришь: «Хочу вернуться»?

— Я изменился, — он подается вперед. — Я понял свои ошибки.

— Люди не меняются, Кирилл.

— Ты тоже так думаешь? — он почти улыбается. — Не веришь в чудеса?

Я встаю.

— Выходи.

— Анна, подожди. — Он тоже встает, кладет руку мне на плечо. — Я знаю, что обидел тебя. Я знаю, что был мудаком. Но у нас дочь. Она растет без отца. Ты думаешь, ей это не нужно?

Я сбрасываю его руку.

— Не прикрывайся Аленкой. Ты вспомнил о ней только тогда, когда тебе понадобилось сделать мне больно. А теперь убирайся, пока я не вызвала полицию.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Я уйду. Но я вернусь, Анна. Мы не договорили.

Он берет пальто и выходит. Катя закрывает за ним дверь и поворачивается ко мне.

— Ты как?

— Нормально.

— Врешь.

— Да, — я сажусь на стул, на котором только что сидел он. Чувствую его запах — дорогой одеколон, которым он поливал себя, чтобы скрыть запах чужих духов. — Вру.