— Лен, я, наверное, тоже с ними поеду, — объявил супруге (цепуру и крест он не просто так «задарил» новоявленному слободскому батюшке, а именно на их венчание) Крафт. — Не могу я, здоровый мужик, сидеть на пОпе ровно, кода такие дела творятся.

— Что, тоже захотелось «чурок пострелять», как тем твоим бывшим дружкам, что полегли в половецком стойбище? — сразу же ополчилась против идеи Устенко.

— Ты же знаешь, что я, в отличие от этих дебилов, на войне настрелялся, и для меня это никакая не развлекуха. Ну, не могу я за спинами других прятаться, когда враг на наших землях бесчинствует, русских людей убивает.

— А, патриотизм взыграл? Только знаешь ли ты, что один умный человек сказал: патриотизм — последнее прибежище негодяя?

— Кого последнее прибежище? — округлил глаза «главмент», которому показалось, что он ослышался.

— Негодяя!

— Ты это меня, что ли, негодяем назвала?

— Ну, не себя же! Я, насколько себя помню, в сознательном возрасте никогда этой патриотической дурью не страдала.

У Алексея «слетела планка», и он едва смог удержаться от того, чтобы влепить пощёчину супруге.

— Ну, давай! Давай! Ударь беременную женщину! Докажи, что я была права, назвав тебя негодяем!

И только теперь, увидев перекошенное лицо Полуницына, до Елены дошло, что это уже совсем не излюбленная «игра» всех стерв «даже если я знаю, что я неправа, но всё равно всё будет только по-моему». Увидела, вспомнила жалобы Крафта на то, как ему после контузии стало тяжело сдерживать вспышки бешенства, и… испугалась. По-настоящему, до животного ужаса.

— Лёша, ты меня не совсем правильно понял, — пролепетала она мгновенно притихшим голосом.

Входная дверь в их комнатку в бараке громыхнула так, что чудом не вылетела вместе с коробкой.

— ЛЁША!!!

52

Боярин Евпатий, прозванный Коловратом за умение так обращаться с мечом, что он казался вращающимся стальным крУгом, явился в Серую крепость через неделю после того, как первый гонец-пограничник умчался в Курск с горькой вестью о жестоком поражении рязанцев под Воронежем. И не один явился, а в сопровождении князя Путивльского Изяслава Владимировича, мужчины уже немолодого, перешагнувшего полувековой рубеж, но решившего пуститься в дальний путь, чтобы встретиться с теми, кто спас его на Калке. Не ради ностальгических воспоминаний, конечно, а большей частью по воле Великого князя, решившего послать «независимую комиссию» для перепроверки того, о чём докладывал его курский вассал.

Князь Изяслав, во крещении Филипп, несмотря на почтенный возраст и положение, тучностью не отличался. Видимо, сказалась степняцкая кровь, которая в нём преобладала даже над русской: и мать половчанка, и прабабка по отцовской линии. Потому и в седле держится крепко, и в лице лёгкая монголоидность заметна. Хотя, конечно, за прошедшие четырнадцать лет несколько сдал.