Или что-то ещё? Что, если бы я могла вернуться?

Но внутри поднималось что-то чёрное. Горячее. Липкое.

Ярость любящей женщины. Хуаны.

Королевы. которой так бесстыдно пренебрегают. И которая должна по меркам здешнего дворцового этикета делать вид, что всё это не более галантной болтовни.

Куртуазной игры, принятой в свете.

Она накатывала волнами — сначала просто раздражение, потом злость, потом — красная пелена перед глазами. Та самая, из-за которой прежняя королева швыряла подсвечники и царапала себе лицо.

Желание сжечь мир в пекло собственного бессилия и собственного величия.

Я стиснула зубы. Так сильно, что во рту стало солоно. Кровь.

Спокойно, Хуана, мы всем отомстим. Всем, но в свой час!

Я сама не заметила, как начала шептать молитву Богоматери. Хуана в своём одиночестве соединила образ святой Матери бога со своей собственной, покойной, но всё ещё великой королевой Изабеллой.

— Ты что-то сказала? — Филипп повернулся ко мне, и в его голосе не было ни капли той нежности, что он только что дарил Марии.

Только холодная вежливость.

О, он заплатит за неё!

Это уже не было обещание Хуаны, я лично добавила мужа в список тех, кто будет кланяться мне больше прочих. Целовать подол моего платья, мои обнажённые ноги.

Так, стоп, Анна. Потом помечтаешь.

— Я сказала, — я заставила себя улыбнуться, — что девочкам пора в детскую. А мы с вами, ваше величество, поговорим вечером.

— Вечером? — он приподнял бровь. — Я устраиваю небольшой ужин для приближённых. Но ты обычно не ходишь. Молишься в часовне своим идолам.

— Сегодня я приду, мой супруг.

Он удивился. Впервые за разговор посмотрел на меня внимательно — не как на пустое место.

— Сейчас пост, Хуана. Ты всегда соблюдала пост.

— Ах, пост? — я сделала шаг к нему, вплотную. — Мой долг жены — угоден Господу, Фил. Я хочу быть рядом с мужем. Разве это грех? Быть опорой своему супругу в любых делах.

Он нахмурился. В глазах мелькнуло что-то вроде подозрения.

— Ты странно себя ведёшь в последнее время.

— Я веду себя как любящая жена, — я коснулась его руки — меховой перчатки, под которой чувствовалась горячая кожа. — Или тебе это не нравится? Не поверю, как ты был страстен сегодня ночью.

Он отдёрнул руку. Не резко, но заметно.

Покраснел? Не верю!

— У тебя есть свои покои. И свои обязанности. А у меня — свои.

— Я помню о своём долге, — я всё ещё улыбалась. Но улыбка давалась через силу — челюсти сводило. Хотелось залепить ему пощёчину. — Вечером. На ужине. Я буду.

Развернулась и пошла к девочкам, не дожидаясь ответа.

Петрона семенила следом, что-то шептала про «неприлично», про «королеве не пристало напрашиваться», про «что скажет король Фердинанд».