На глаза навернулись слёзы — не Хуанины, мои. Двадцать лет бесплодия, и вот я слышу «мама» от ребёнка, которого не рожала, но который стал моим.

«Прости, Хуана, — подумала я. — Я не украла у тебя детей. Я просто буду любить их сильнее, чем ты могла, потому что знаю цену каждому такому слову».

— Элеонора, — я посадила Изабеллу на пол и повернулась к старшей. — Ты сегодня будешь помогать мне. Следи, чтобы дедушка не сердился. Если он начнёт хмуриться — подойди и поцелуй ему руку. Поняла?

— Поняла, мадам, — серьёзно кивнула девочка.

«Мама», — снова кольнуло в груди. Я знала этикет: он не позволял высокородным детям называть мать или отца так запросто. И всё же я научу своих девочек секретному языку.

Только между нами.

Когда мы будем одни.

— А теперь обещай мне одну вещь, — я взяла её за плечи. — Ты никогда не будешь бояться. Ни дедушку, ни отца, никого. Если тебе страшно — ты придёшь ко мне, скажешь, и мы обязательно поговорим. Договорились?

— Договорились, мадам-королева, — Элеонора посмотрела на меня своими серо-голубыми глазами, и я увидела в них не испуг, а любопытство.

«Не передалось ей безумие Хуаны, — с облегчением подумала я. — И не передастся. Я сделаю всё, чтобы девочки выросли сильными. И чтобы старшая не повторяла судьбу матери».

Я велела одеть их потеплее: под платья шерстяные панталоны, поверх — меховые накидки.

Няньки переглядывались, но не спорили.

Королева мыла руки, королева кутает детей — какая разница, безумие это или новая мода? Главное, чтобы не было скандалов.

А они их ждали, я чувствовала это спиной. Были уверены, что скоро мне надоест носить маску заботы и благоразумия.

Детей увели, а я вернулась в свои покои.

Амелия уже разложила наряды. Петрона придирчиво их осматривала, споря с соперницей о том, что уместнее: королевский синий или бургундский зелёный.

Я выбрала тёмно-зелёное платье — цвет охоты, цвет власти, цвет, который не сливался с малиновым Филиппа, но гармонировал.

Золотое шитьё по подолу, высокий ворот, рукава, расшитые жемчугом.

— И ожерелье, — сказала я. — То, что привезли из Кастилии. Материнское.

Амелия побледнела.

— Ваше величество, ваш отец… он просил не надевать его. Говорил, что эти камни нужны казне.

— Пусть просит, — я взяла ожерелье в руки. Тяжёлое, в три ряда, с крупными рубинами в золотой оправе. Его носила Изабелла Католичка. Его видели послы, папские легаты, короли. — Оно моё. По наследству. И я надену его, когда захочу.

— Но ваш отец, ваше величество, он будет недоволен.

— Мой отец, — я посмотрела на Амелию в упор, — получит то, что заслужил. Уважение. Но не мою покорность. Застёгивай.