– Где-то рядом с Сысоевым дом заброшенный должен быть! – крутилась тихоня. – Каждый раз, когда Матвей да Рашель ржут, рассказывая на весь кабинет о своих пьяных возвращениях с «Торнадо», я представляю, как они проходят мимо этой хаты, и хватаюсь за сердце.

– Ты не о вон той халупе, случаем? – Ибрагимов указал на диковатый сгусток деревьев, находившийся наискосок по другую сторону улицы.

Полуобвалившаяся, покрытая жёлто-бурым мхом крыша едва виднелась сквозь голые ветви. Покосившийся гнилой забор потерялся в старых побегах хмеля. Тропинка из кирпича, вёвшая когда-то посетителей ко входу, забилась травой и землей. Её выдавали проглядывавшие сквозь грязь осколки красной обожженной глины.

Люба разглядела в высокой сорной траве очертания калитки. Ей нравился полуразрушенный, потерянный во времени материальный остаток чьей-то прожитой жизни: набор из досок, извёстки, кирпичей да шифера. Жизнь человеческая прошла, дом остался никому не нужен и постепенно угасал, терялся в буйстве дичавшей без хозяйской руки природы.

Девочка смело зашагала ко всеми забытой калитке, переступая по едва видимой тропинке, тонувшей в грязной засохшей траве. Отодрав калитку от прилипшего намертво хмеля, Люба просунула уже было половину тела во двор, с любопытством разглядывая содержимое потрескавшихся мутных окон, как её крепко схватили за руку и с силой удержали.

– Ты куда?!

Поспелова изумлённо, будто вырванная из сна, обернулась, вспомнив о Сэро.

– Посмотреть развалюху. Пойдём со мной! Время у нас есть.

– Не пойду я туда. И ты не пойдёшь!

– С чего это вдруг?!

Ибрагимов, серьёзный донельзя, протяжно выдохнул.

– Помнишь ту двухэтажную фазенду на Таманской? Я его не замечал раньше, пока ты не показала. Ещё вовнутрь залезть хотел полазить, а ты отговорила, сказав: «Дом не хочет». Верно?

– Ну да, помню.

– Я поржал по глупости, типа ты трусиха и неразумная дурёха. А сейчас жалею, потому что мне очень не нравится это место: оно какое-то злое, недоброе, что ли… Тихо тут и ненормально… Я не трус, ты знаешь, но мне здесь нехорошо. И я чувствую, что тебе в халупу заходить нельзя. Даже во двор. И приближаться к ней – тоже. Если хочешь, Люба, можешь громко поржать в отместку, только пойдём-ка отсюда подобру-поздорову!

Девочка впервые видела повесу осторожным и неулыбчивым. Из глаз исчезла лукавая весёлость, сменившись на фатальную предрешённость. Глумливая улыбка уступила нервному покусыванию нижней губы.

– Не буду смеяться. Хотя странно, я ничего не чувствую, – спокойно произнесла она. Очарование забытого дома слетело с неё напрочь. – Я тебе верю. Давай двигаться туда, куда шли.