Запалив все постройки на ферме, Гукурахунди еще стояли, курили и смотрели, как все горит. Потом Хлангабеза услышал по радио песню «Дикондо» — похоже, Гукурахунди включали ее, куда ни шли. Он сказал, Защитники вдруг обозлились на отцовские франжипани — они, конечно же, росли повсюду, — словно в них вселилось новое, какое-то другое зло, вмиг пустило корни и расцвело. Они рубили, топтали, кромсали, рвали, крушили и корчевали несчастные кусты, а пара Защитников даже схватились за автоматы, прицелились и открыли огонь.
Хлангабеза не знал, сколько прошло времени, но достаточно, чтобы крики на кухне наконец затихли. И тогда он увидел, как мой отец шевельнулся — пришел в себя. Видел, как мой отец с трудом поднялся на ноги. Видел, как мой отец оглядел горящую ферму. Видел, как мой отец осознал, что видит. Услышал, как мой отец издал вопль боли. Видел, как мой отец со всех ног бросился — все еще завывая — к горящей кухне, потом к горящей спальне матери. Видел, как отец рассеялся по всему двору, словно его много, словно он зерна, словно он не знал, что тронуть, за что ухватиться и что отпустить.
Хлангабеза услышал выстрел и увидел, как мой отец упал, но ранение, видимо, было не смертельным, потому что отец все еще полз. Видел, как Гукурахунди взяли твоего дедушку и потащили к джипу у ворот. Видел, как твоего дедушку забросили внутрь — забросили, как грязную тряпку. Видел, как Гукурахунди запрыгнули и укатили. И больше уже никто не видел Бутолезве Генри Вулиндлелу Кумало, сына Нкабайезве Мбико Кумало и Занезулу Хлатшвайо Кумало, мужа Номвело Марии Кумало и отца Тандиве Кумало, Нканйисо Кумало, Нкосиябо Кумало, Зензеле Кумало, Нджубе Кумало и меня, дедушку всего одной внучки — тебя, Судьбы Лозикейи Кумало.
20. Последние штрихи
Мне рассказали, та же участь постигла многих наших соседей, в том числе семью твоего отца. Не знаю, для чего я оставалась, стояла в тех страшных развалинах. Почему не уходила с соседями. Мать Хлангабезы умоляла меня пойти с ними, отдохнуть. Она несла тебя на спине — кажется, ты спала. Меня пришли уговаривать ее старшие сыновья, Мандла и Дингане, и кто-то еще — пожилая самка, уж не помню кто. Но я просто не могла сдвинуться с места. Может, думала, моя семья еще появится. Не мертвая. Может, хотела, чтобы что-нибудь воспламенилось и я тоже сгорела, чтобы не пришлось терпеть жизнь. Не знаю, о чем я думала. Но мы вдруг оказались в свете фар. Приехали Гукурахунди и требовали ответить, зачем мы там стоим, не Диссидентов ли ждем. Я понятия не имела, кто они: те ли, кто убил мою семью, те ли, кто убил дядю СаКе и избивали нас, или какие-то новые.