дар дороги

И разве это не поразительно, Судьба? Что столько лет спустя — если точно, то почти сорок — после убийства твоей семьи есть животные, которые еще произносят их имена? Воспевают их, как живых? Да, поразительно, думает она. А какова вероятность, нет, какова вероятность? Ну правда? — повторяет она про себя, пока в глазах затаили дыхание слезы. Она очень глубоко вздыхает, и, не впервые с тех пор, как уехала со стоянки, вспоминает, что при прощании старики обнимали ее с той же силой, с какой земля держит деревья за самые глубокие корни.

Все это кажется даром, и лучше времени для него не придумаешь — все в нем сюрреалистично и прекрасно, кроме того, что это не пережила Симисо. Судьба хотела позвать мать с собой, но передумала из-за воспоминания об их некрасивой ссоре, уже оставшейся в прошлом, но в то же время отчего-то свежей в памяти, — и в итоге вовсе не сказала Симисо о поездке, только что попросит у Золотого Масеко машину, чтобы навестить друзей за городом, и вернется ближе к вечеру. Быть может, думает она, надеется она, еще получится приехать сюда с матерью в другое время, в лучшее время, если такое время вообще будет.

семейный портрет

Она высматривает белый мост, разделяющий Мпило и Булавайо. Ей сказали, что скоро после въезда в Булавайо она увидит выгоревший остов автобуса, принадлежавшего ее дедушке и сожженного Защитниками в 1983 году вместе с запертыми внутри водителем и кондуктором, после того как у них отняли одежду и деньги. По автобусу она и поймет, что уже на месте. Судьба сжимает руль крепче, словно тот отваливается, и чувствует знакомый гнев — в последнее время он всегда рядом. Теперь гнев усилен тем, что, послушав больше двух часов, как старики по очереди рассказывают о ее семье, Судьба лучше понимает, кем эти люди были, — они уже не расплывчатые пятна.

Толукути она может их себе представить: бабушка Номвело Мария Кумало — в молодости красивая, как заря, настоящая мать, сохранившая семью, когда ее муж ушел на войну, вместе с другими селянами поставлявшая продовольствие и другие предметы первой необходимости борцам за свободу, хоть колониальное правительство и объявило это преступлением; бабушка, которая, хоть и была строгой христианкой и косо смотрела на местные религии, не отказывала никому в беде. Толукути дядя Нкосиябо — его, старшего, готовили идти по стопам отца, фермера и бизнес-самца, и иногда он водил отцовские автобусы и подвозил стариков бесплатно. И второй дядя, Зензеле, — одаренный ученик, прозванный Доктором за свой ум, заслуживший стипендию для обучения на Кубе. И третий дядя, Нджубе, — красавец, по которому сохли все молодые самки, преданный Богу, как и мать, и игравший в церкви на гитаре. И последний, самый молодой дядя после Симисо, Нканйисо, — еще учившийся в начальной школе и отличный футболист. И тетя после него, малышка Тандиве, — на кого, сказали Судьбе, она похожа как две капли воды, — которая в детстве до того любила голубой цвет, что ничего другого не носила и себя прозвала Голубой, которая хотела стать учительницей, когда вырастет, и тренировалась на отцовском франжипани, а также на камнях, цветах и травах деревни.